Поняв, что Санаду абсолютно серьёзен, Эзалон хватается сначала за голову, а затем за сердце.

***

Длинные-длинные рукава смирительной рубашки накручиваются вокруг меня, всё растут и растут – до бесконечности, превращая меня из приличной спеленованной психбольной в какой-то клубок.

Сразу понятно – сон. Да и в белой пустоте со мной висит Марк Аврелий в такой же смирительной рубашке. А на белок смирительные рубашки не надевают – я точно знаю.

Пора просыпаться.

Волевое усилие позволяет ощутить тело, окутанное чем-то мягким.

С ощущением тела возвращается способность им управлять.

Открываю глаза.

Ну что ж. Для комнаты моего общежития здесь неоправданно роскошно.

Для палаты государственной больницы – тем более.

Шёлковые красные обои, две кровати с бархатными балдахинами (на одной лежу я, на другой читает длинное письмо заплаканная бледнющая рыжая девушка в старомодном платье). И хотя интерьер оформлен в дворцовом стиле, комната невелика. Тут же расположен обеденный стол, зона для готовки возле окна. Золочёная софа втиснута чудом. Но в целом – стильно.

Так вот ты какой, магический мир!

А я связана по рукам и ногам.

Уж попала, так попала…

Переноска с Марком Аврелием – на стуле рядом. В темноте за решёткой посверкивают две пары глаз.

Две пары?!

Моргаю и снова вглядываюсь в сумрак: одна пара глаз. Привидится же!

Рыжая страдалица томно вздыхает на соседней кровати. Беззвучно шевеля губами, гладит кремовую бумагу письма. Утирает слёзы. Шмыгает носом.

Хорошо, я стрессоустойчивая, семьёй ко всякому подготовленная – в истерику не впадаю. А хочется. Начинаю вежливо:

– Извини…

Девушка аж до балдахина подскакивает. Буквально. Она ненормально бледная. С красноватыми отсветами в глазах и маленькими вампирскими клыками.

– Извини, что отвлекаю, – продолжаю я. – Не могла бы ты меня развязать? Неудобно лежать. Ноги затекли и вообще…

– Прости-и-и! – девушка придавливает письмо к груди размера так седьмого. – Я забыла тебя развязать!

Слёзы льются по её щекам. Взгляд виноватый.

– Да ладно, со всеми бывает, – стрессоустойчиво соглашаюсь я. – Ты, главное, меня сейчас развяжи.

– Ах, да! – подскакивает она. – Это целебный кокон, обеспечивающий все нужды. Но ты в себя пришла, теперь он растает сам."

"Девушка отходит к столу в углу за софой и убирает письмо в толстую кожаную папку с сердечками на уголках:

– Я же собиралась, должна была снять заранее! Но ты не закричала – это хорошо: значит, ничего страшного.

Ну это смотря с какой стороны посмотреть. Я бы лучше очнулась свободной.

Папку девушка бережно убирает в стол. Среди письменных принадлежностей там торчат перья. Вот рыжему хвостатому радости будет. Если нас выпустят.

Марк Аврелий раздражённо стрекочет в переноске, суёт мордочку между прутьями.