Он сидел в окружении остальных пограничников, участвовавших сегодня в ночном бою.

В сушилке клубился табачный дым, он поднимался к потолку и повисал там, становившись похожим на жиденький туманчик.

— Саша? — Сказал Стас Алейников и затянулся. — Чего ты там? Заходи.

— Ну я пойду… — тихо сказал Вася, — служба.

Теперь ему кивнул уже я.

Вася ушел, а я зашел в сушилку, закрыл за собой дверь.

— А знаете эту? — Спросил Дима Синицын, и затушил бычок в банке от консервов, — сержант, удружи. Дай-ка гитарку.

Мартынов передал ему шестиструнную. Димка поудобнее устроился на табурете, положил гитару талией на калено, грифом немного вверх.

Тихо заиграл нехитрые аккорды.

Я улыбнулся. Прошел и сел на свободный табурет. Под тихую музыку лица пограничников сделались серьезными. Знал я, что не в мелодии дело. Дело в бою, который мы сегодня пережили.

И Черепанов, на лбу которого красовалась теперь аккуратная повязка, и суровый Мартынов, и Стасик Алейников — все молчали. Слушали. Только радиста Гамгадзе не было среди них. Грузин, видимо, был занят чем-то по службе.

Вдруг Синицын запел тихим, высоковатым, но бархатным голосом:

Тревога! Тревога!

— Тревожные трубы зовут.

Нас очень немного

Солдат, что в тревоге живут.

Тревога возможна,

И служба тревожна.

Стоит на границе солдат,

Ни шагу вперед,

Ни шагу назад.

Стоит на границе солдат,

Ни шагу вперед,

Ни шагу назад.

— Конечно, знаем, — рассмеялся Стасик тихо, — это ж с Алого. Ты ее в прошлом месяце услышал, когда мы кино смотрели.

Пограничники, даже старшина Черепанов, держащий в еще немного трясущихся пальцах сигарету, рассмеялись. Я улыбнулся.

— Так хорошая же! — Заулыбавшись во все тридцать два, возразил Синицын.

— Хорошая, — хмыкнул Мартынов.

— Дай-ка гитару, — вдруг сказал я, и все погранцы разом уперли в меня свои несколько удивленные взгляды.

— А ты что, Сашка, тоже умеешь? — Удивился Синицын.

— А вот дай сыграть, и скажешь потом, умею или нет, — с улыбкой ответил я.

Синицын поозирался, как бы ожидая одобрения от остальных, и передал мне гитару. Я поудобнее устроил ее на коленях, положил грубоватые пальцы на жесткие струны. Медленно заиграл.

Спокойная, немного грустная мелодия зазвучала в сушилке. Лица парней, несколько мгновений назад повеселевшие от шутки Алейникова, вдруг снова немного погрустнели.

Взгляды стали задумчивыми и блестящими от каких-то воспоминаний.

Потом я тихо запел:

Часто ночью она мне приснится,

Про нее эту песню споем.

Я не только служил на границе, —

Она в сердце осталась моем.

Где-то за курганами ветром степь ложится,

Где-то за барханами райские места.

В сердце ты осталась навсегда, граница.

Боль моя, душа моя, жизнь и красота…

Черепанов затянулся, потом тоже затушил сигарету в банке, поджал дрожащие губы.

Ох, каким же я был до границы.