Видать, повстречали на своем пути святополковский людей. А коли кто дальней дорогой их объезжал, так там и заплутать было недолго: в густых, непроходимых лесах да необъятных просторах.

Люди, которые стекались на Ладогу, говорили разное: и что умер князь на поле сечи; и что одолел хазарское войско, но умер от ран; и что предал Ярослава черноводский князь да бросил одного против хазарского воеводы; и что Мстиславич всех предал…

Дядька Крут махнул рукой.

Правды все равно не дознаться, нужно дождаться, пока доберется до Ладоги весть от самого князя. А слухам верить — токмо сердце напрасно терзать. Вон он и зарекся досужую болтовню слушать. Об одном лишь он крепко радел: чтобы ни полсловечка княгине никто не пересказал. Обещался до смерти выдрать, коли кто Звениславе Вышатовне хоть самую малую часть донесет. На том и успокоился. Все едино, людскую молву остановить никому не под силу. Проще русло реки изменить.

Дядька Крут огладил бороду и искоса поглядел на Звениславу Вышатовну. Княгиня негромко говорила о чем-то с его невесткой. Да. Давно сговорился он с Будимиром, что, коли совсем худо станет, женщин с детьми они из терема выведут. А коли потребно будет, то и силком на руках вынесут. Ждала уже в тихой заводи подальше от пристани небольшая лодочка, давно уложены в нее были кое-какие пожитки.

Княгиню на растерзание Святополку воевода ни за что не оставит. Уплывет, и пусть хранят ее светлые Боги.

На другой день в терем вместе с правнуками пришел старик Любша Путятович. Отказался от угощения, предложенного княгиней, и отвел воеводу в сторонку, потолковать. Два отрока топтались в нескольких шагах от прадеда, поглядывали на него с опаской: а ну как плохо станет? И лавки-то поблизости нигде нет.

— Как мыслишь, Крут Милонегович, может, добром с ним попытаемся разойтись? — спросил боярин, опираясь на клюку.

Сдал он за последние седмицы, сильно сдал.

— Отчего ж не попытаться, — прищурился дядька Крут и упер ладони в бока. — Добром разойтись — это ж завсегда хорошо.

— Не насмешничай, воевода, — строго одернул его Любша Путятович, и помстилось ему, что отрок он неразумный, а не взрослый муж, зимами умудренный.

Перед стариком, который еще отца князя Мстислава застал, любой бы себя таким посчитал.

— Добром-то и впрямь завсегда лучше. Я бы вышел к нему, потолковал. Все же отцовская память не водица, должен помнить, что никогда я худого князю Мстиславу не советовал, и тот слова мои чтил."

"То было правдой. К Любше Путятовичу прислушивался и дед Святополка, и отец. Древен был старик что сама жизнь.

— Куда же ты пойдешь? За ворота, никак, хочешь выйти? — дядька Крут нахмурил густые брови и покачал головой. — Не по сердцу мне твоя придумка, боярин. Не остановится ведь Святополк, ты еще пострадаешь, ненароком.