Глядел так, словно не разумел, к чему Горазд с ним заговорил.

— Она ему передала что-то. Сверток какой. Не разглядел я. Мало ли что, — пробормотал растерявшийся отрок. — А говорю потому, что в другой раз с оберегом я уже смолчал.

Цокнув, дядька Крут резко мотнул головой. Ну, девка! Коли и она туда же вслед за сестрицей удумала князя бесчестить… несдобровать ей!

— Добро, — воевода посмотрел на Горазда. — Князю пока не говори. Да и ни с кем об том не болтай! — он повысил голос. — Я сам разберусь, что да как, а после с ним потолкую, коли нужда будет."

"С облегчением вздохнув, Горазд кивнул несколько раз и постепенно отстал от дядьки Крута.

Воевода же заозирался по сторонам, ища взглядом кметя Гостомысла. Прежде тот никак в княжеской дружине не выделялся. Кметь как кметь. Сражался исправно, приказы не нарушал. Особого воинского умения у него никогда не водилось, ну так оно и не каждому дано. Как ни силился дядька Крут, не мог вспомнить хотя бы единого промаха кметя Гостомысла али худых слов, сказанных про него.

Его отец служил в дружине еще у старого князя Мстислава и, как повелось, его сын стал служить княжескому сыну.

Воевода нахмурился. О чем могла говорить с кметем молоденькая княжна? Откуда она того кметя знает-то?

А все потому, что следовало весь путь в повозке провести да на белый свет лица особо не казать. Еще во времена его, Крута, отца невесту закутали бы в покрывало, скрепив его на запястьях обручьями, и так бы и везли всю дороженьку, пряча от всякого чужого да дурного взгляда, мало ли что!

А нынче же… Ослабели нынче обычаи, позабылись старые, отцовские обряды. Много стало вольнодумства, вот и княжьи невесты уже с кметями беседы ведут, трапезу разделяют, вокруг костра по вечерам сидят! И распоследнему дураку ясно, никакого добра так не выйдет.

Обычаи не для того дадены и придуманы были, чтобы их нарушать. Распоследнему дураку-то оно, может, и ясно, но токмо не князю!

А ведь дядька Крут говорил Ярославу: закутай княжну! Тот же махнул рукой, сказал: «пусть вольной ходит». Еще и поглядел на воеводу, словно на рассудка лишенного. Мол, никто так нынче не делает, невесту и уморить недолго, коли седмицы напролет везти наглухо закутанную, в закрытой повозке.

Ничего, как-нибудь уж выжила бы.

Зато не пришлось бы воеводе теперь голову ломать, мысли неприятные гнать от себя подальше.

И трапезы эти совместные! Виданое ли дело, чтобы девка с дружиной вокруг костра сидела! Разговоры не для ее ушей предназначенные слушала. Еще и стряпала что-то. Будущая княгиня! Воевода весь изошелся прошлым вечером, наблюдая за знахаркой и ходившей за ней хвостом княжной. А князю — хоть бы хны! Делом занята — и ладно. По оставленному дому не рыдает — и все веселее!

«Напрасно лютуешь, дядька Крут», — сказал ему Ярослав.