Вот только времени, чтобы сомкнуть пальцы на рукоятке, у него не оказалось, не дали ему времени…

В затылок уперлось что-то неприятно твердое, судя по ощущениям, имевшее очень малую площадь, и тут же, чтобы не было недоразумений и недомолвок, громкий, веселый голос сообщил:

– Это дуло. Не из форточки дуло, а автоматное дуло. Пальчики уберем от пушки, медленно-медленно, и ручки за шею закинем… Ну живо, живо, ты ж не хочешь, чтобы девочке твоей полмагазина в башку загнали?

Мазур медленно отвел пальцы от рубчатой рукоятки. Слева, где в своем спальнике лежала Катя, послышалась короткая возня, второй прикрикнул:

– Тихо лежи, соска! Руки на шею, я сказал!

На запястьях у Мазура звонко защелкнулись наручники, он лежал носом вниз, борясь с нахлынувшей злобой: нужно же было так глупо влипнуть в ситуацию, когда все варианты были просчитаны на сто кругов…

Он повернул голову – в чем ему не препятствовали, – увидел Катю, ее рассыпавшиеся волосы, сцепленные наручниками запястья, чьи-то ноги рядом, в камуфляжных портках и высоких армейских ботинках.

Что творится вокруг, он не видел, но чувствовалось, что в палатке, кроме них, находятся еще человека три, как минимум.

– Лежать смирно! – рявкнул тот, что стоял над ним, плотнее вдавив в затылок дуло.

Послышался мерзкий скрип синтетики под ножом – ага, это они, чтобы застраховать себя от опасных случайностей, просто-напросто располосовали Мазуров спальный мешок в длину, и, судя по звукам, проделали то же с Катиным. В следующий миг какая-то сволочь принялась проворно опутывать щиколотки Мазура веревкой, затянула так, что ноги онемели.

– Надо же, – послышался сбоку наглый, веселый голос.

 – Духу у меня не хватает эти ножки связывать, их бы раздвинуть поширше да засадить чего-нибудь между…

– Вяжи узелки, вяжи, – решительно прервал третий голос, в отличие от первых двух, знакомый. – Перед людьми меня позоришь, в серьезном деле ведешь себя, как педофил какой… Вот так. Теперь переверни девочку на спинку да ейного хахаля в ту же позицию приведи…

Чьи-то грабки проворно перевернули Мазура на спину. Наручники больно врезались в шею, но он терпел. Вокруг, судя по тому, что он прекрасно видел внутренность палатки и людей над ним, уже стоял белый день.

"

"В палатке и в самом деле было не повернуться. Кроме двух лежащих в нее втиснулись еще трое, в камуфляже, как путние сволочи, крепко вооруженные – у каждого трещотка на плече, из карманов торчат рукоятки пистолетов, ножи на поясе…

– Повоевать решил, Антоша? – громко осведомился Мазур, стараясь придать голосу полнейшую невозмутимость.

– А как же, Кирилл Степаныч, коли жизнь заставляет… – Антоша Ковбой, век бы его не видеть, безмятежно ухмылялся.