В небольшом вестибюле, исполненном пошлой роскоши, с кожаного диванчика встал верзила при галстуке и оттопыренном слева пиджаке, присмотрелся, благодушно кивнул и вновь уселся, уткнувшись в толстый журнал с цветной обложкой в четыре краски, на каковой красовалась белокурая девица, из одежды имевшая на себе лишь колечко в пупке.

– На второй этаж, Кирилл Степаныч, – предупредительно показал Быча. – На первом тут сауны и все такое прочее, а на втором, окромя кабинетов, контора и расположена…

Мазур прислушался – слева доносился плеск воды, чье-то азартное уханье и музыка определенно ближневосточного происхождения.

Он вопросительно дернул в ту сторону подбородком. Быча понял, осклабился:

– Ага, работает, паршивка, со всем прилежанием… Сейчас и посмотрите.

На втором этаже Мазур со спутницей вслед за провожатым свернули налево, зашли в обширную комнату, где на полукруглом столе размещалось с полдюжины белых телемониторов, и перед ними восседал пухлощекий толстяк лет тридцати пяти с узенькой, тщательно подстриженной бородкой, при полосатом галстуке."

"– Вот, Кирилл Степаныч, – сказал Быча.

 – Этот перец у нас тут за директора. Погоняло – Телепузик. И оттого, что целый день сидит перед этими вот ящиками, и потому, что в самом деле каждый день по телеку «Телепузиков» смотрит, эстет…

– Так они ж прикольные, – сказал толстяк без малейшего смущения. – Здорово, Быча, здравствуйте вам. – Он поклонился Мазуру. – Что, телку попежить приехали? А мне потом можно будет попользоваться? – Он вылез из-за стола, обошел вокруг Кати, словно вокруг столба, и, не удержавшись, обстоятельно погладил ее по приятной попке, обтянутой легкими брючками.

Быча в совершеннейшем ужасе дернулся было к нему, чтобы в темпе внести ясность, но Мазур, удержав его жестом, спокойно сказал Кате:

– Вас, по-моему, оскорбили, звезда моя. Ваши действия? Я о легкой демонстрации.

Его спутница, до того замершая стойким оловянным солдатиком, воспрянула на глазах. В мгновение ока сгребла толстое запястье Телепузика насквозь знакомым Мазуру «двойным катетом», слегка повернула – отчего толстяк с воем присел на корточки – и, глядя на незадачливого ухажера сверху вниз, с непроницаемым лицом сквозь зубы сообщила:

– Доверну на пару сантиметров – кость хрустнет напополам.

Ты все понял, козел, или тебе яйца собственные в жопу запихать?

Толстяк издал вой уже иной тональности, определенно означавший, что он все понял и ужасно сожалеет. Мазур вынужден был признать, что молодые кадры охулки на руку не кладут, и подготовочка их находится в должной кондиции.

– Отставить, – распорядился он. – Товарищ кается и ужасно сожалеет.

Катя послушно разжала пальцы.