Люсьен Годе отворачивался, щурился, тер глаза – все напрасно: резь не проходила, по щекам то и дело катились непроизвольные слезы.

Мимо на выносливых и злых дромадерах проскакали бедуины в изначально белых, но затертых до неопределенного цвета бурнусах. Они звенели железом и оставляли за собой шлейф запахов пустыни: человеческого пота, песка, сгоревшего пороха и верблюжьего навоза. Казалось, что беспощадные воины пустыни атакуют огромное красное солнце, уже коснувшееся нижним краем песчаного горизонта и готовое скрыться за барханами, погрузив окрестности в непроглядную темноту южной ночи.

Если бы внимательный взгляд опытного соглядатая обнаружил эту кавалькаду в самом центре французского лагеря, то тайный договор о союзе, заключенный генералом Дезэ с шейхом племени хенади, стал бы явным, и Ибрагим-бей мог изменить свои планы… Допустить такое было нельзя, и поручик Люсьен Годе проверял посты охраны со всей строгостью и скрупулезностью дежурного офицера."

"Поручик ехал вдоль вершины бархана на уставшем коне, в сопровождении двух конных егерей и переводчика-араба, который хорошо знал местные диалекты, но довольно слабо владел французским.

Люсьен был высок, широкоплеч и прямо держался в седле. Крупные черты лица, квадратный подбородок, грубая, иссеченная песком кожа придавали ему мужественный и воинственный вид… Глубоко посаженные серые глаза покраснели, но по-прежнему внимательно рассматривали враждебный европейцу окружающий мир пустыни, где за каждым барханом могла подстерегать смерть, неважно, в каком обличье: черной гадюки, фаланги, охотника за головами из какого-либо бедуинского племени либо разведчика-мамлюка…

Ветер стих, улеглись песчаные смерчи, значит, воспаленные глаза получат возможность немного отдохнуть.

Прищурившись, Годе оглянулся и с высоты осмотрел лагерь. Тут и там между выгоревшими палатками пылали костры, солдаты, составив пирамидами ружья с примкнутыми штыками, готовили ужин, подгоняли снаряжение или просто отдыхали. Издали тысячи темных фигур, копошащихся на белом песке, казались огромной стаей ворон, слетевшихся туда, где можно чем-то поживиться.

Но впечатление было обманчивым – на самом деле «поживиться» тут было нечем.

Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня с руинами храмов давным-давно погибшей культуры, с геометрически четкими громадами неподвластных времени пирамид, с затейливыми силуэтами пальм, будто вырезанными из черной бумаги бродячим художником. Ветер пустыни медленно гнал песок, и тот, змеясь, постепенно засыпал разрушенные статуи Ра или Осириса.

Люсьен Годе вздохнул, вспоминая гранатовые рощи и фиговые сады Даманхура, хрустальные ключи и пальмовую тень оазисов.