– Ты даже не представляешь, насколько ты права, – усмехнулся Дорохов, опрокидывая ее на мягкую, податливую перину…

Разморенная коньяком и сексом, Татьяна быстро заснула, а к Петру сон не шел. Он лежал в полной темноте с широко раскрытыми глазами и смотрел в потолок. Какое-то непонятное тревожное чувство не покидало его уже пару часов.

«Как это батя говаривал: если на душе муторно, подумай, что сделал не так. Душа, она подскажет», – вспомнил Петр наставления родителя. После налета на Гофмана он нанял извозчика и съездил на Нижне-Гниловскую.

Подарил матери бриллиантовый гарнитур – кольцо и сережки, несколько дорогих цацек отдал маленькой Светке на будущее приданое, отцу вручил пачку денег. Он думал, родители обрадуются, но вышло наоборот: их напугали и щедрые подарки, и его новый наряд, и оставленный на бугре извозчик…

– Это откуда же? – поиграл желваками отец. – Ты к Кольке даже на порог не взошел…

«А то я бы у него сильно разбогател», – подумал Петр.

– Неужто Милка не брехала, что в городе деньги сами в руки идут? – попыталась найти «правдоподобное» объяснение мать, но отец зыркнул так, что она осеклась.

Тему про Милку Седой развивать не стал. Он прожил с ней шесть месяцев, она познакомила с несколькими фартовыми пацанами, и они некоторое время «работали» вместе. Потом Милку зарезали в игорном притоне Карабаса в Нахаловке, фартовых постреляли на очередном налете, а сам Седой во всех драках и переделках выходил сухим из воды. Или почти сухим…

После налета на Гофмана Софке дали пять лет за содействие бандитам, а он стал «работать» в одиночку или привлекал случайных огольцов по примеру приснопамятного Гнома.

Он красился – то в брюнета, то в рыжего, то в шатена, отпускал и сбривал усы и бороду, пользовался париками и гримом. Обзавелся связями среди гиен и шакалов, окружающих волчий воровской мир: барыг, перекупщиков, фармазонов. Регулярно менял документы. Сейчас он был Карлом Ивановичем Мольтке, а скоро станет Василием Васильевичем Бурмистровым. Все бумаги настоящие, умело измененные Кащеем – бывшим фальшивомонетчиком, переключившимся на более безопасные «липовые» ксивы.

Впрочем, многие меры предосторожности Седой все же не соблюдал."

"Тратить деньги с оглядкой, не привлекая внимания, он просто не мог: вся его натура протестовала против этого! Для чего рисковать собственной шкурой, если маскироваться под скромного советского служащего или бедного казака-земледельца?! Он любил жить на широкую ногу: нарядно «прикинуться», от души отдохнуть в дорогом ресторане, «склеить» клевую шмару.