Снова поежившись, она обхватила плечи руками и опустилась на ближайшую лавку. Потом откинулась на стену и устало прикрыла глаза.

— Матушка, он так разозлился... а коли сюда придет? – пробормотала Отрада вполголоса.

— Не придет, — спокойно отозвалась Любава. – Не весь разум он еще пропил свой.

***"

"Седмицу Отрада не казала носа из избы. До колодца сбегает с коромыслом – и быстрее обратно, в дом! Никуда не ходила, с подружками не гуляла и старалась побыстрее забыть про Первана. Да не думать о том, чего не случилось, но могло, не вернись тогда Русана с Забавой... Стояна к ней сама приходила, ее-то она была рада увидеть. Но даже подруге не смогла Отрада рассказать о том, что приключилась. Сказалась больной. Мол, одолела лихоманка, из рук все валится, голова тяжестью налилась, тело ломит...

Так и сидела она в избе, чинила прохудившуюся одежу, мела полы, делала из золы бучу – пора было и за стирку браться, к ручью идти. Но весь век-то взаперти не просидишь. Хотя мать ее не торопила. На свое единственное позднее дитя она надышаться не могла.

А в вечер накануне, как приготовилась Отрада из заточения своего выйти, явились в избу незваные, нежеланные гости. Они с матерью убирали стол после тихой, скромной вечери, когда громкий, нетерпеливый стук в дверь заставил их обеих подпрыгнуть – столь нежданно он прозвучал посреди уютной тишины.

Любава побледнела, словно чувствовала беду, но пошла открывать, так и не взглянув на дочь. Отрада же едва поборола желание скрыться за натянутой у печи занавеской – в бабьем куте, где обычно стряпали и хранили нехитрую домашнюю утварь: горшки и чугуны. Но все же осталась на месте, не посмев бросить мать.

— ... цыц, баба, сколько можно уже!

— Все людей почтенных вокруг да около водишь!

— Скоро уж перестарком станет, — из сеней послышались голоса, и Отрада охнула. В этот момент дверь распахнулась, в комнату скользнул ветер и вошли несколько мужчин.

— Вечеряли? – в одном из незваных гостей она узнала дядьку Живана.

Пока был жив ее отец, то вместе они бортничеством промышляли. А как умер, то дядька Живан все себе забрал. Мол, задолжал ему отец Отрады...

Невольно она отступила назад и опустила взгляд в пол.

— Уж давайте без вступлений! И так какую седмицу вокруг да около ходим! – второй знакомый голос заставил ее вскинуть голову.

Уперев ладони в бока, в дверном проеме стоял ее вуй, брат матери. Жесткие завитки его рыжих, косматых волос торчали из-под шапки, которую дядька Избор как раз стащил с головы и смял в огромных ладонях.

— Макошь свидетель, я в первый же раз сказала тебе всю правду, а ты сюда повадился через день ходить, будто медом намазано.

— Ты, баба, говорить будешь, когда мы велим. А пока посиди да послушай, о чем мужи умные толковать будут.