Из своего странного, полуобморочного состояния она очнулась, лишь оказавшись подле забора в родную избу. Как показаться матери на глаза в таком состоянии, она не ведала.

Закусив ладонь, чтобы рыдания не вырвались на волю, она тихонько приоткрыла дверь и вошла в сени. Ее била крупная дрожь. Слезы распирали грудь и не давали дышать. Пошатнувшись, Отрада оперлась о стену раскрытой ладонью и сгорбилась, второй рукой обхватив себя за живот. Зажмурившись, она вспомнила железную хватку Первана, когда тот ее удерживал, и зарыдала еще горше.

На ее плач из горницы высунулась перепуганная мать. Увидев зареванную дочку, Любава протянула к ней руки.

— Радушка... что, что такое приключилось, моя ясочка?

От ласковых слов Отраде сделалось еще горше. Любава же окинула ее встревоженным, взволнованным взглядом, подметив и слегка растрепавшуюся косы, и неровно заправленную в поневу рубаху.

— Ну! Что же ты молчишь! Кто тебя обидел?!

— Матушка, — сквозь рыдания простонала Отрада и сползла вниз, на пол. Любава, пытаясь удержать дочь за плечи, осела следом за ней, и та уткнулась матери в плечо, все еще мелко дрожа.

Нашептывая ласковые слова, называя ясноглазой ясочкой и пташкой, Любава размеренно поглаживала дочку по спине, пока рыдания, наконец, не затихли. Сколько они так вместе просидели на полу в сенях – неведомо. Но вскоре Отрада смогла поднять голову и заплаканными, покрасневшими глазами посмотрела на мать.

— Дядька Перван... тетка Русана вошла... помешала, — кое-как выговорила она осипшим голосом и провела ладонью по мокрым щекам. – Прости, матушка...

Рука матери замерла на ее плече на мгновение, но почти тотчас Любава справилась с собой и продолжила гладить дочку.

— Что он тебе сделал? – спросила она ровным голосом.

— К стене прижал... – Отрада вздрогнула. – Целовать пытался...

— И?

— И все... тетка Русана вошла, — дочка тоскливо вздохнула.

— Ничего, моя пташка, ничего, — Любава притянула ее к себе, накрыла ладонью медовый затылок и поцеловала в лоб. – Не было ничего, вот и все. А в избу старосты больше ты никогда не пойдешь.

— Матушка, он сам... я уйти хотела... я даже не глядела на него, — испуганным шепотом произнесла Отрада, хватая мать за руки. – Я не... не...

— Тшшш, — Любава, опираясь ладонью о стену, медленно поднялась на ноги и потянула следом за собой дочь. – Не нужно об этом. Про Первана давно дурная слава ходит... да про весь их род! – в голосе матери прозвучала непривычная злость, и Отрада сперва отпрянула, помыслив, что матушка разгневалась на нее.

— Не было ничего, слышишь, Радушка? А избу обходи дальней дорогой, — решительно повторила Любава и завела дочь в горницу, слегка подтолкнув в спину.

Отрада лишь растерянно хлопала глазами. Но рыдать и всхлипывать перестала, уж и так все глаза выплакала.