Рассматривал свои загорелые, обнаженные по локоть руки, видневшиеся из-под с закатанных рукавов рубахи, все в светлых пятнах от мелких ожогов. На душе было муторно, и он злился, и от того надувались жилы на предплечьях.

— Отчего ты надо мной насмехаешься? — спросила Отрада с упреком и вскинула голову, и впилась в него пронзительными, зелеными глазищами. — Откуда бы жениху у меня взяться? Али ты позабыл, что у меня ни приданого, ни родителей, ни избы нет?

Храбр опешил. Поглядел на нее так, словно впервые видел, а Отрада, разозлившаяся, нахохлившаяся, наступала на него небольшими, уверенными шажками и все выше задирала голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Ну, чего молчишь, словно язык проглотил? — сказала так, словно имела право требовать от него ответа. Поджала бледные губы, прищурилась и руки на груди скрестила. — Как хаять меня – так шибко словоохотливый был!

— Я не... — Храбр собрался было перед ней оправдаться, ошеломленный смелостью пичуги, но Отрада его перебила.

Столько всего на сердце у нее накипело и наболело, что не было больше мочи терпеть. Чувства, невысказанные обиды, злые слова, косые взгляды, его холодное, осуждающее молчание, теплая улыбка в уголках губ, прикосновение горячего тела – все это нахлынуло на нее разом и утянуло с собой, в глубокую темную бездну.

Она уже ничего не боялась и не стыдилась, и робость, ее верная старая спутница, молчаливо притаилась в самом дальнем уголке души. Сжав кулаки и вытянув руки вдоль тела, она подступала к Храбру, словно к горе, и он – сильный, взрослый муж! – сделал шаг назад.

— Что ты не? — в ее голосе звенела обида. — Наговорам сестры поверил, на меня глядел лютым волком! Стоять подле меня не мог, боялся чего-то? Запачкаться?! Отчего же меня не спросил?! В дурное поверить всегда легче, правда? Уж тебе ли о том не знать.

Глаза кузнеца расширились, он несколько раз моргнул. Стиснул зубы, потому как захотелось ему протянуть руки и сграбастать эту говорливую, отважную пташку. Сграбастать и не отпускать.

Словно завороженный, глядел он в ее блестящие, яркие болотной зеленью глаза; на россыпь веснушек на щеках и носу; на два маленьких пятнышка румянца. Усилием воли заставил себя разжать кулаки и вытянуть руки вдоль тела. Чувствовал, как от напряжения свело плечи, как натянулись, словно тетива, все-все жилы.

— Жениха мне выдумал... Чем я перед тобой виновата?!

— Так рубаха же...

— Какая рубаха?

— У тебя недошитая на лавке лежала. Дар жениху на сватовство. Я по узору угадал, — сказал Храбр и застонал про себя.

Дурень, ой дурень! Когда вслух произнес, тотчас убедился, что разума у него совсем в пустой голове не осталось!

— Это для Стиши... — тихо выдохнула Отрада. — Я для нее вышивала узор...

Она покачала головой с горьким разочарованием.