Потоптавшись на пороге, он, неслышно ступая, шагнул назад, на крыльцо. Отвернулся спиной к избе и вздохнул. Ни к чему это теперь ворошить. Возвела напраслину Услада али нет – то неважно. Сперва он должен найти и наказать убийц отца. И пока он не исполнит задуманное, пока не сделает то, в чем клялся, не станет он сердце себе бередить.

Ни себе, ни ей.

Храбр еще долго простоял снаружи избы и, лишь выждав достаточно времени, вернулся обратно. Твердята спал в беспокойном забытье, и Верея едва успевала менять рушники, которые клала тому на лоб, чтобы побороть сильнейший жар, что одолел мальчишку.

— Ступай к себе, сынок, — сказала знахарка, услышав его шаги за спиной. — К утру будет видно."

"Но к утру лучше Твердяте не стало. Всю ночь напролет Верея и Отрада просидели подле скамьи, на которой устроили для него нехитрую постель. Они меняли тряпицы, смоченные ледяной водой, и отпаивали его отваром, приготовленным знахаркой. Мальчишка метался в лихоманке, то и дело вздрагивал и шептал что-то в разгоряченном бреду, и негромко стонал. Щеки и лоб у него пылали огнем, а вот ладони были совсем ледяными. Отрада все пыталась согреть их и укрывала его кожухом, но Твердята раз за разом сбрасывал его на пол, когда беспокойно ворочался на лавке.

— Нет... нет... отпусти... пусти... — бормотал он и размахивал руками.

Верно, во сне приходил к нему тот самый лиходей, повстречавшийся ему на пути к кузне брата.

Под утро, когда Отрада возилась подле печи, а Верея обеспокоенно перетирала сушеные травы, Твердята распахнул глаза, словно на мгновение отступил липкий туман, сковавший его разум, и проговорил: четко и ясно, совсем не так, как ночью.

— Пусти... дяденька Избор... больно, пусти.

.. не бей... дяденька Избор!

С громким стуком упал на пол горшок с кашей, который Отрада не удержала в ослабевших руках. Словно и не заметив, она медленно повернулась к знахарке, которая замерла с поднятым пестом, которым она толкла в ступе травы. Твердята же, договорив, разом обмяк и рухнул навзничь на лавку, закрыл глаза и забылся тревожным, болезненным сном.

— Может, почудилось ему, — неуверенным, сорванным голосом вытолкнула из себя Отрада и лишь тогда приметила, что выронила горшок.

Ойкнув, она опустилась на корточки и принялась поспешно убирать учиненный беспорядок.

Слова Твердяты так и звенели в ушах, и все внутри сжимали ледяные тиски, стоило ей лишь подумать о том, чем все может обернуться.

Верея молчала, и эта тишина была красноречивее дюжины слов. Движения знахарки стали резче, жестче, и на мгновение Отрада помыслила, как бы та и вовсе не раскрошила на мелкие сошки крепкую с виду ступу.

Убрав рассыпанную по полу крупу, она поглядела на Верею.

— Не мог же вуй и взаправду его тронуть... — голосом, который она и сама не узнала, пролепетала Отрада.