Я кинулся в больницу и узнал: всего-то воспаление отростка слепой кишки, Сергея прооперировали под местным наркозом, он уже в палате.

Пока я с сотрудниками ждал Гончарова, его жена рыдала и выкрикивала слова, которые никто не мог разобрать, с ней случилась истерика. Потом появился хозяин и спросил:

– Что, черт побери, происходит?"

"Я показал ему глазами на парней, которые стояли сбоку, и сухо ответил:

– Сергей Николаевич, вас ждут в кабинете шефа. Успокойте Антонину Алексеевну, соберитесь и поедем.

И в этот момент появилась дочь Гончаровых Оксана. Она начала задавать вопросы, пришлось весьма холодно прервать девочку, которая в детстве сидела у меня на коленях. Антонина же топала ногами и кричала. Сергей велел ей:

– Успокойся. Принеси мой пиджак и галстук.

Жена неожиданно замолчала и ушла. Я увидел, что она открыла дверь гардеробной, и обрадовался: истеричка опомнилась! Потом посмотрел на Сергея, тот несколько раз моргнул. Он понял, что я не могу в присутствии подчиненных вести себя иначе. Не могу.

Антонина вышла из чулана спустя пару минут, мне бы насторожиться: почему она с пустыми руками? Но я не придал значения этому факту. Супруга Гончарова подошла к нам, выхватила из кармана халата пистолет. Отец Антонины, генерал, рано овдовел, он воспитывал дочь сам как умел, научил ее владеть разными видами оружия. Она выстрелила в мужа, в дочь и совершила самоубийство за считаные секунды. Мои действия не могли спровоцировать…»

Вадим оторвался от экрана ноутбука, который находился перед ним на столе.

– Дальше там оправдания: «Я не виноват, что баба сошла с ума и всех укокошила».

– Значит, Сергея Николаевича не собирались арестовывать, – подчеркнул я.

– Гиперэмоциональная, излишне нервная супруга все неправильно поняла и решила спасти мужа от расстрела, себя от тюрьмы, а девочку от клейма «дочь государственных преступников», – пробормотал Борис.

– Да уж, с таким клеймом в советское время ни в вуз не поступить, ни на приличную работу не устроиться, – кивнул я, – хоть Сталин и сказал когда-то: «Сын за отца не отвечает»[3], но его слова так и остались красивой фразой. Если в СССР обнаруживали предателя, шпиона, то вместе с ним всегда страдала и его семья. До тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, до смерти генералиссимуса, всю родню «врага народа» отправляли в лагеря. После кончины Сталина родных не подвергали заключению, но жизнь детей, жен и матерей государственных преступников всегда оказывалась беспросветно черной.

У меня зазвонил телефон, я взглянул на экран и взял трубку.

– Слушаю вас, Зинаида Тимофеевна.

В ухо полетели рыдания.

– Что произошло? – напрягся я.