И Лене вместе с Ирмелин пристыженно выслушивала теперь упреки своих родителей.

А те трое, что были на сеновале, взирали на происходящее с чистой совестью, хотя они и сами были не прочь немного позабавиться.

Когда же воцарилось спокойствие, Виллему сказала, сверкая глазами:

— Я хочу стать взрослой.

— Я тоже, — сказал Никлас. — Подумать только, на какие забавы мы способны вместе! Дурачить людей и… все, что хочешь!

— А почему бы нам не начать уже теперь? — предложила Виллему.

— Нет, ты же понимаешь, они не должны знать, что мы умеем колдовать! Детям не разрешают делать это!

— Да, верно. Сначала нам нужно кое-чему научиться. А потом уж мы им покажем! О, как хочется стать взрослой, поскорее бы!

Доминик ничего не сказал. Он думал об отце, и великий страх охватывал его по-детски доверчивое сердце.

После обеда Микаел сидел возле Аре, который рассказывал ему о своей долгой жизни.

— Подожди немного, дедушка, — сказал Микаел, — ты не возражаешь, если я запишу кое-что? Мне кажется все это таким интересным!

Аре был приятно удивлен.

— Матильда найдет для тебя бумагу. Но ты ведь не сможешь записывать все подряд, я говорю так быстро…

— Я запишу только самое главное. А потом добавлю все остальное. Я запишу все, что слышал вчера и сегодня. Будет интересно сохранить все это.

— Замечательная идея.

Микаел пошел в соседнюю комнату, где наткнулся на Андреаса. У того имелось немного грубой бумаги, но и на ней можно было писать.

Аре тяжело дышал, и Микаел поудобнее уложил его. Старику принесли прекрасный обед, а Микаел все писал и писал…

В эту ночь Микаел пережил ужасный приступ. Доминик не мог не заметить этого, он сел на кровать к отцу и заплакал, делая безуспешные попытки помочь ему.

Придя в себя, Микаел испуганно прошептал:

— Дорогой мой мальчик! Спасибо за помощь! Мне не хотелось пугать тебя!

— Папа, Вы не должны были говорить то, что сказали! Не должны были!

— Что же я сказал?

— Вы сказали: «Дай мне умереть. Я не хочу ничего другого. Хочу покоя, покоя. Хочу мира».

— Я сказал это? Выбрось это из головы, Доминик. Я говорю так только в самые трудные моменты, я сам не понимаю, что говорю.

— Но где у Вас болит? В голове?

— Нет. В душе. Понимаешь ли, я вижу картины…

— И что же Вы видите?

В глазах мальчика была озабоченность. Микаел знал, что об этом он не должен рассказывать, но он понимал, что Доминику трудно жить в неведении, что мальчик оценит доверие к нему.

— Что-то стремится овладеть мною, — после некоторого колебания начал он. — Оно скрыто далеко-далеко в тумане. И этот туман становится все темнее и темнее по мере приближения. Я нахожусь в какой-то бесконечной пустоте, на какой-то беспредельной равнине. И когда это пустое пространство становится абсолютно черным, то самое приближается ко мне в темноте.