Адвокат уехал, а мне стало дурно. Страх щупальцами сковал меня. В камере я легла на свои нары и не могла пошевелиться. Тошнота то и дело подкатывала к горлу. Я старалась отгонять дурные мысли подальше, но получалось плохо. Мое состояние усугублялось тем, что ко мне пришло молоко. Грудь набухла и стала нестерпимо болеть. Я перемотала ее тряпкой, сокамерницы посоветовали так сделать, чтобы молоко ушло. Вот только от адской боли это не спасало. Я за всю ночь не сомкнула глаз. Казалось, что я лечу в бездну.

На следующий день адвокат снова приехал. Я все поняла по его лицу. Внутренности скрутились в тугой узел, крик отчаяния застрял в горле.

Он стал рассказывать. Я слышала его голос словно сквозь вату, всеми силами стараясь не потерять сознание.

Адвокат приехал к маме, она снова не открыла дверь. Тогда он отыскал хозяйку. Она тоже приехала, вызвала МЧС, они выломали дверь. Маму нашли на полу на кухне. Полиция сделает вскрытие, установит причину смерти. Но я и так ее знала: инфаркт. Мама уже перенесла один, когда меня арестовали. Второй ее убил.

У меня началась истерика. Слезы душили, я не могла связно говорить. Адвокат что-то бормотал, мол, позвонит сейчас моему отцу, они что-то придумают… Он ушел.

Я была в таком состоянии, что сокамерницы боялись ко мне подойти. Потом кто-то из надзирателей принес мне валерьянку.

Следующие дни оказались сущим кошмаром. Смерть мамы сломала меня. Я была очень с ней близка, она всегда во всем поддерживала меня. Я винила себя в ее смерти. Ведь если бы я не пошла на преступление против государства, то мамино сердце не дало бы сбой. Она была бы жива, а мы все находились бы дома.

Меня вызвала начальница тюрьмы и сообщила, что кто-то должен забрать ребенка.

Держать его в роддоме больше не могут. Он и так там дольше трех дней. Адвокат больше не приезжал. Я попросила вызвать его ко мне. Тогда мою дочку должен забрать папа…

Адвокат приехал вместе с моим отцом. Глянув на папу, я поняла: дело плохо. Очень плохо. Он еле держался. Отец сказал, что ему надо заниматься транспортировкой тела мамы в Москву, чтобы похоронить, и с младенцем он не справится. Я и сама понимала, что из папы нянька не получится. Но кто-то же должен забрать мою дочку! Кто-то же должен заботиться о ней, пока меня не выпустят!

Адвокат стал намекать, что у него слишком много хлопот не по его профилю, и надо бы нам оплатить эту работу отдельно.

А платить ему было нечем. Родители и так вывалили ему все деньги, которые у них были. Осталось только квартиру продать.

Отчаяние сжигало меня заживо. Я была словно загнанный в клетку зверь. В клетку — в прямом смысле. Помощи ждать было неоткуда. Меня сжирал страх за дочку. Меня убивало чувство вины за маму.

Начальница тюрьмы снова вызвала меня и сказала, что мою дочку передают в местный дом малютки.