— Если бы Гриша не полетел следом в Киншасу, если бы не стал меня искать, и не нашёл вовремя, в лучшем случае мне бы отрубили конечности и отрезали язык — они больше всего ценятся. В худшем — просто бы убили.

— Но он тебя нашёл?

— И выкрал. Но за нами началась погоня, — кивнула она. — Единственное место, где мы моги найти убежище – в охваченной междоусобной войной Мбандаке. Поэтому мы и отправились туда.

— А сколько до Мбандаки?

— Если бы аэропорт работал, то с Киншасы лететь час. Но прямой дороги нет, только шестьсот километров по реке Конго, или три тысячи по трассе в обход.

Пешком по болотам и лесам там не добраться. По тем местам ходят только местные охотники за дикими животными. Да и те не все возвращаются.

— Но вы всё же добрались?

— И попали в охваченный огнём город. Не сказать, чтобы к «мунделе», белым людям, и сейчас я имею в виду таких как ты, а не я, там относятся плохо, но, любой город, где идёт война, страшен. Нам удалось связаться с отцом. Его люди велели ждать машину в здании ратуши. И машина уже должна была приехать, когда в здание попал снаряд. Оно загорелось. Путь был только наверх. Наверх мы и побежали.

Там на крыше был флагшток и флаг, что водружали и снимали на верёвке с помощью системы карабинов. Эту верёвку Гриша и решил использовать, чтобы спуститься с крыши, когда пламя охватило половину здания. К несчастью, как раз ту половину, где стоял флаг. Но не успел — в него выстрелили, он сорвался. Верёвка была у него в руках, но незакреплённый конец вылетел из карабина. Я успела его поймать. Гриша кричал мне отпустить его и спасаться от огня, но я не отпустила. Я держала. Пусть истекающий кровью, но он не разбился. А я обгорела. Вот и вся история.

— А потом?

— Нас спасла армия Демократической Республики Конго, они передали миротворцам ООН. А оттуда из госпиталя уже меня забрала мама. Наверное, я не должна была выжить: большая часть поверхности тела была обожжена. Но мне повезло: у меня даже волосы отрасли. И лицо, что я прижала к коленям, почти не пострадало.

— А он?

— Его тоже подлатали, обе пули застряли: одна в лёгком, другая в рёбрах, их достали и отправили его домой.

У Веры перед глазами стояли две, едва затянутых свежей кожей раны на груди у Марка. Может потому, что других огнестрельных ран Вера никогда и не видела.

Где Марк попал в переделку, он так и не рассказал. Всё отшучивался: ревнивый муж.

Да и теперь Вера знала не больше. Она думала, воевал где-нибудь, вот за таких же повстанцев. И сейчас была уверена, что если и ошиблась, то ненамного: мстил он за смерть сестры или нет — он воевал, и был ранен.

— И вы больше не виделись? — спросила Вера.

— Никогда, — закрыла Файлин глаза. Она так устала, что откинула голову к спинке кресла. — Мама передала ему мою просьбу. И он отнёсся к ней с уважением.