— Я нижней части тела просто не чувствую…

Прокрутив его слова в голове, целую центр ладони и говорю:

— Мы с Лео соберемся к вечеру. Просто скажи, куда ехать и…

— Вы со мной не поедете, — обрывает он меня.

— Конечно, поедем…

Выражение его лица и тяжесть взгляда заставляют меня умолкнуть.

— Нет. Не поедете, — повторяет хрипло.

— Что это значит?

Помолчав, он говорит:"

"— Операция мне была нужна сразу, но не сложилось… я был… неоперабельный. Много времени потеряно. Теперь гарантий мало…

— Я верю, все получится, — говорю, упрямо глядя в его глаза.

— А я не могу верить в то, чего не контролирую, — сообщает.

— К чему ты все это говоришь?

— Возможно, я таким останусь навсегда.

Выдернув из его ладони руку, говорю:

— Мне плевать.

— Я не сомневаюсь, что так ты и думаешь, но это импульсивно.

— А сейчас о чем ты пытаешься сказать?

— Я ссу в утку. И возможно, буду делать это до конца жизни, — говорит с блеском в глазах. — Я уверен, это не то, что нужно в жизни тебе.

Дрожащим, полным чертовых эмоций голосом, произношу:

— Хуже, чем думать, что тебя больше нет, быть не может. Это самое страшное из всего, что случилось. Думать, что я никогда тебя не увижу. Не услышу и не почувствую!

Крылья его носа раздуваются, на скулах пляшут желваки.

— По-моему, может, — отвечает. — Хочешь менять мне утки? До конца жизни подтирать задницу?

— Если потребуется.

— Не потребуется. Этого не хочу я сам. Этого не будет. Никогда.

— Что, твою мать, ты пытаешься сказать мне все это долбаное время?! — спрашиваю свирепо. — Что боишься стать инвалидом? Мне плевать, будешь ты ходить или нет! Я люблю тебя, это значит, что ты нужен мне любым. Именно ты, а не кто-то другой. Понимаешь это или нет?!

Сжав губы в тонкую линию, он сипит:

— Я хочу как лучше. Для тебя, в первую очередь.

— В самом деле? — злюсь. — Это забота обо мне?! Или ты просто тешишь свое самолюбие? Может, в нем дело?

— Может быть, — на этот раз рычит он. — Я пытаюсь принять последствия всей этой хуйни. Для себя, для нас. И мне не легко дается тот факт, что я, может быть, навсегда останусь гребаным овощем. Мое самолюбие страдает и еще как, поверь. Я, блядь, просто в ужасе.

Его слова молотками бьют меня по голове.

На глаза наворачиваются слезы.

Я делаю короткие вдохи, чтобы унять свою злость. Чтобы стать взвешенной.

Он тоже молчит, наполняя палату звуками своего дыхания.

Я нарушаю это перемирие, как только вижу, что движения его груди снова стали размеренными.

Кирилл смотрит в потолок, когда говорю:

— Ты надел мне на палец кольцо. Ты… попросил меня стать твоей женой. Стать твоей семьей. Именно в этом предназначение семьи — быть поддержкой в любой ситуации, а не только в радости. Ты взял на себя ответственность, она что, ничего для тебя не значила?

— Все изменилось.