Я наблюдала из окна за расслабленной походкой человека, у которого вовсе не водится никаких проблем и молилась только тому, чтобы затея с сосудом души не была навеяна каким-нибудь мистическим сериалом, в широком ассортименте представленным на федеральных каналах телевидения. Да, думаю, самое время поинтересоваться об источнике сакрального знания. Я скривила губы в презрительной усмешке, думая о том, что слишком уж ёрничаю, неужели так сильно волнуюсь?

Стоило Дмитрию остановиться с независимым видом под окнами, как я тут же выскользнула в окно и уже через мгновение оказалась стоящей рядом с ним. Дмитрий снял какой-то крупный кулон, висящий на шее, и тихо попросил:

— Прикоснитесь к нему и попробуйте попасть внутрь, это несложно, я думаю. Во всяком случае, не сложнее, чем пройти через дверь. Тут, опять же, преграда не мощная.

Я присмотрелась и поняла, что этот кулон — не что иное, как ладанка с изображением Николая Чудотворца, что защищает от злых духов. Напряжённо кивнула, мысленно потянулась к иконе, стремясь спрятаться в безопасном месте, и почувствовала, как что-то мягко затягивает меня внутрь. Неужели, какое-то колдовство?

Дмитрий, тем временем, вновь надел ладанку на шею и спрятал её под водолазкой, после чего, как ни в чём не бывало, отправился к своей машине, насвистывая популярный мотивчик.

— Кажется, операция прошла успешно, — с самодовольством заключил он, усаживаясь в машину и медленно покидая больницу. Я мысленно фыркнула — ну да, если бы я точно не знала, как сильно колотится его сердце, то наверняка поверила бы его словам. — Надежда, Вы там как себя чувствуете? Всё в порядке? Мы выехали за пределы больницы, можно выходить. Конечно, если не боитесь движения и большого количества машин вокруг.

«Интересно, он на самом деле ожидал получить какой-то внятный ответ на свой вопрос?», — внутренне озадачилась я, не торопясь покидать комфортный уголок. Мне было так хорошо внутри ладанки — словами не описать! Поневоле вспомнилось то забытое ощущение тепла, комфорта и острого нежелания покидать маленькую норку, которую я в детстве вила внутри перины на своей кровати. Аккуратно высовывала нос, зябко водила им из стороны в сторону и сварливо сообщала старой нянюшке, что не покину насиженного места, покамест поздний зимний рассвет не окрасит верхушки елей в бледно-розовый цвет наступающего дня. Маменька сердилась за такое своеволие, угрожая расправой, а нянюшка украдкой гладила по голове и приговаривала, что и верно-то оно, и ни к чему вовсе молодой барышне все эти ранние поднимания…

Шум большого города отвлёк от воспоминаний, и я «высунула нос» наружу, совсем как раньше, просыпаясь ранним утром в стылой горнице.