Офицер, выпавший из среды офицерства, русский, переставший быть русским, дворянин, который стал не господствовать, а пресмыкаться, стал не барином, а послушным американским слугой, — Весенев давно утратил представление реальности, давно перестал чувствовать, где добро, где зло. Его мысли были краденые. И какая неразбериха, какая несусветная чушь! Вот немножечко Шпенглера... Вот что-то такое от Ницше... но не Ницше, даже не Ницше! Сборник парадоксов, достаточно убедительных, чтобы поразить вывихнутое воображение растленного Раскосова, но недостаточно продуманных, чтобы убедить самого себя.

.. Он потерял родину? Значит, надо надругаться над самими чувствами патриотизма. Он продажная тварь? Значит, надо сделать вид, что пусть он не лермонтовский Демон, дух изгнанья, но хотя бы на худой конец какой-нибудь плохонький черт, нашептывающий Раскосову пакости.

Раскосов слушал с упоением прорицания Весенева. Ему казалось, что все, это говорил этот корректный Дьявол, проповедуя бесстыдство как добродетель, все это он сам носил в глубинах сознания, только не умел выразить словами.

— Суд божий... Патриотизм... Гражданский долг... Гуманность... — говорил Весенев. — Какие пышные все слова! То вас хотят взять на испуг, то взывают к совести. Лишь бы заставить делать то, что вам совсем невыгодно. Будьте любезны, называйтесь на здоровье патриотами, лезьте под пули, если вам хочется стать падалью и смердеть на поле сражений!

— Да, но как же тогда заставить воевать?

— О, для этого есть тысячи способов. Разные породы выращиваются умным государством. Одни породы — чтобы стричь шерсть. Другие — на пушечное мясо.

"

"— Правильно! — усмехался Раскосов и вдруг вспоминал житейское правило воров: ты умри сегодня, а я лучше завтра. — Значит, вы согласны, Виктор Андрианович, что есть избранники природы, которым позволено больше, чем этим тонкорунным стадам, которые надо стричь? — и он залился поганым смешком.

— Разумеется. Но значит ли все это, что можно быть подлецом? Нет и нет. Нужно уважать себя, нравиться себе самому, иначе пропадет аппетит к жизни.

Есть честь. Я проигрался в карты — я должен платить. Я дал слово — я должен его выполнить.

Вот мне не очень нравятся янки и все это государство-выскочка. Но я связал себя с ними обязательством и честно им служу. Почему я так делаю? Из страха? Нет, потому что мне так удобнее, я желаю быть джентльменом. Уясняете, Николай Георгиевич?

Каждую среду и каждую пятницу ровно в девять утра к крыльцу пансиона «Вильгельмина» подъезжал мышиного цвета «опель-капитан» Весенева. Он сам, в серой кепке с большим козырьком и в автомобильных очках с дымчатыми стеклами, сидел за рулем.