В день по кассете, в день по пальцу. Десять дней. Только денег у нас все равно таких не было, как он просил, — сто пятьдесят штук, и собрать мы не могли, кто бы нам дал?! На одиннадцатый прислали кассету, как его убивают. Прямо в голову, в висок. Мать умерла, сразу же. Я уехал в Москву, а потом Юлька меня нашла через моего друга армейского, ну, и мы решили, что вдвоем нам легче будет… его искать. В Ярославле никто про него не знал, он из города канул куда-то, а потом друг мой, Саня, тот самый, через которого Юлька нашлась, позвонил и сказал, что Чума теперь вроде бы законопослушный американец, только вот наезжает каждый год в Россию, в санаторий один. В Ивановскую область. Мы нашли его еще в прошлом году, а в этом решили — все, хватит.

И опять все помолчали.

— Друг Саня откуда? — деловито спросил Тучков.

— Из РУБОПа. Только вот Саня тут совсем ни при чем!

— Ярославский РУБОП?

Сергей кивнул неохотно.

— Так что нам не было его жалко, — холодно сказала Юля. — Совсем. Мы радовались. Мы, знаете, после того как его утопили, шампанского напились и спали, как младенцы, — просто от счастья. От того, что мы эту гадину раздавили. И не помрет он своей смертью в теплой американской постели, а наглотается вонючей воды и станет гнить в пруду, и никто о нем не вспомнит никогда!

— Арестовывайте меня, — мрачно предложил Сергей. — А ее не трогайте. Какая у бабы на зоне жизнь! Не трогайте, а?

— Ну, — проговорил Федор Тучков, — это все тоже очень благородно. Иванникову Александру из Ярославского РУБОПа, если это тот, кто вам Чуева сдал, привет от меня большой. Скажете, Тучков Федор Федорович кланяться велел."

"Сергей моргнул. Юля как-то странно дрогнула.

— Марина, пошли. Что это у тебя нос такой красный? — вдруг удивился он.

— Это потому, что я плачу, — пробормотала Марина.

— Ты не плачь, — посоветовал Тучков Федор Федорович, взял ее за руку, повел и у самой двери приостановился и оглянулся. — Да, а вы, молодые люди, больше «Графа Монте-Кристо» в жизнь не претворяйте. Одного раза достаточно, это я вам точно говорю.

И они с Мариной вышли из директорского кабинета в пустую приемную, а Юля с Сережей остались.

— Ну как ты, Маруся?

— Не называй меня Марусей! — велела она и все-таки заплакала по-настоящему.

* * *

На огромном — до самого горизонта — поле было жарко, просторно и пахло травой, летом, вчерашним дождем и землей. Далеко, за косогором, ходил важный маленький трактор, отсюда его было почти неслышно. За ним тянулся ровный черный след.

Марина задрала голову и посмотрела в небо, где плавали ястребы, перекликались странными голосами. Дурацкая шляпа из итальянской соломки немедленно скособочилась, покосилась, и пришлось хватать ее рукой и держать, чтобы не свалилась.