Я говорил, что привезу ее в Обитель, где отнюдь не жалуют охотников на ведьм.

— Мы поедем не в Швейцарию, как я сказал там, в твоей деревне, а в Амстердам. Ты когда-нибудь слышала о нем? Это поистине великолепный город.

Казалось, что к Деборе вновь вернулась прежняя холодность. Слабая усмешка тронула ее губы, и она прошептала по-английски:

— Значит, ты не богослов. Ты лжец!

Я моментально подскочил к ней и взял ее за руку. Какое счастье, что она понимала по-английски и знала не только свой малопонятный местный диалект, ибо теперь я мог говорить с ней с большей уверенностью. Я объяснил девочке, что солгал ради ее спасения и что она должна верить в мои добрые намерения."

"Но она сникла у меня на глазах, словно цветок, закрывший свои лепестки.

За весь наступивший день она не сказала мне ни слова, то же повторилось и на следующий день. Правда, теперь она ела самостоятельно и, как мне показалось, постепенно восстанавливала силы.

Когда мы добрались до Лондона и заночевали в гостинице, я проснулся от звука ее голоса. Я приподнялся на соломенном матраце, увидел, как она выглядывает из окна, и услышал, как она говорит с сильным шотландским акцентом:

— Убирайся от меня, дьявол! Я не желаю тебя больше видеть.

Когда Дебора отвернулась от окна, глаза ее блестели от слез. Свет от моей свечи ударял ей прямо в лицо, и в тот момент она казалась совсем взрослой. Дебора ничуть не удивилась, увидев, что я проснулся, ее лицо приобрело знакомое холодное выражение, она легла и повернулась к стене.

— И все-таки с кем ты говорила? — спросил я.

Она не ответила. Я сел в темноте и начал говорить с девочкой, не зная, слышит она меня или нет. Я сказал, что если она кого-то увидела, будь то призрак или дух, это еще не значит, что она видела дьявола. Кто решится сказать, чем являются эти существа? Я умолял ее рассказать о матери и о том, почему Сюзанна навлекла на себя обвинения в колдовстве. Теперь я не сомневался, что девочка унаследовала от матери определенные способности. Однако Дебора не откликнулась ни на одну мою просьбу.

Я сводил ее в баню и купил ей другое платье. Все это не вызвало у нее ни малейшего интереса. Она холодно взирала на толпы людей и проезжавшие кареты. Желая поскорее покинуть Лондон и вернуться на родину, я сменил наряд богослова на голландскую одежду, поскольку здесь она скорее могла вызвать уважение и готовность оказать мне услугу.

Но перемена в моем облике привела Дебору в состояние мрачного веселья, и она вновь окинула меня насмешливым взглядом, словно желая показать, что не сомневается в наличии у меня непристойных устремлений. Однако и сейчас, равно как и в прошлом, мои действия никоим образом не могли подтвердить ее подозрения.