«Если я прав, то убийца сидит напротив, пьет чай и философствует».

– Легче уйти и освободиться, чем убить. Нет? – повторил свой вопрос Лева.

– Куда уйти? – Сергачев возмутился. – Вы действительно не понимаете или прикидываетесь? Вы когда-нибудь алкоголика, сидящего за бутылкой водки, видели? Он знает: если будет продолжать пить, начнется приступ горячки. Что он сделает? Он разобьет бутылку! У него есть силы только на поступок, на разовое действие. Он не в силах находиться рядом с источником и не пить.

– Вы представляете Качалину источником, из которого люди напивались до белой горячки? – спросил Гуров. – И пить уже невозможно, и отказаться нет силы?

– Вроде того.

– Чтобы кормить, поить и всячески ублажать окружающих, надо откуда-то энергию брать.

– О, Елена – человек талантливый. В каждом человеке существуют скрытые резервы. Один может одно, другой способен на иное, в отдельности – пшик, нуль, а замкнуть по кругу – гидростанция.

– Не понимаю.

– Люди жизнь потратили и не поняли, а вы за час хотите разобраться.

– Допустим. Вернемся к источнику и разбитой бутылке. Вы говорили, что дважды у вас появлялась мысль об убийстве.

– Во сне видел, проснулся счастливым! Думаете, патология? Ничуть. Естественная потребность человека – себя обелить, другого за собственные грехи наказать. – Сергачев замолчал, ссутулился, на лице проступили резкие морщины.

– Так радуйтесь – источник засыпан, вы избавлены от приступов белой горячки. – Лева редко бывал жестоким, сейчас удержаться не смог.

– А чувство вины? – Сергачев смотрел слепо, не видя. – За живого спрятаться можно, за мертвого не спрячешься. Я понял только сейчас: мертвый всегда прав. Человека нет, и он прав, обвинить-то некого. Мне кажется, что Елена жива, и одновременно такое чувство, будто она умерла давным-давно.

– Человека убили.

– Я столько пережил, передумал за сегодня, часы растянулись в годы. – Сергачев не слышал, ему вполне хватало самого себя, как рассказчика, так и слушателя. – Я говорил о вине. Когда налицо преступление, должен быть виновный.

– Вы его знаете? – спросил Лева. Но с таким же успехом он мог бы расспрашивать памятник.

– Преступление и наказание! Человек опускается на дно, разлагается. Думаете, он видит, чувствует пагубный процесс? Ничуть. Он живет, радуется, чувство падения рождает состояние эйфории. И враз просветление: где я? Что со мной? Кем я был и кем стал, кто виноват? Разве человек способен признаться, даже при закрытых дверях, глядя в зеркало: мол, сам и виноват, и никто, кроме тебя? Никогда! Он быстро найдет виновного, за этим дело не станет. Елена очень удобный, даже подходящий для роли преступника человек. – Сергачев вновь замолчал, сосредоточился на какой-то мысли.

В дверь позвонили, Лева открыл.