Утреннюю тишину речки-вонючки разорвало в клочья, словно истлевшую наволочку.

— Ох ты господи, живая, Нюр! Силищи-то сколько, сама не помрет. — Анна Степановна наклонилась над младенцем. — Да что мы, звери, что ли?

Она сняла накинутый на плечи белый платок в крупных красных цветах и протянула Корзинкиной.

— На, приданое внучке твоей! Пеленай, да пошли искать Зинку, пока она кровью не истекла.

Нюра тяжело вздохнула, подняла с земли ребенка, завернула в платок, прижала к груди и горько заплакала. Ни один день из двадцати девяти прожитых ею лет не приносил счастья. А сегодня и вовсе хотелось пойти и утопиться вместе с этой козявкой, которую с отвращением срыгнуло лоно ее непутевой дочери.

Зинку застали в сарае. Она зарылась в сено и рыдала. Мятая холщовая юбка была еще в свежей крови.

— Че орешь? — строго спросила ее Степанна. — Послед вышел?

— Чево? — всхлипывая, подняла голову Зинка.

— Кусок мяса из тебя вышел, когда ты пуповину перегрызла?

— Выыыышеееел, — выла Зинка.

— Ну тогда принимай ребенка и корми! — крикнула на нее соседка.

— Я его выкинулааааа, убилаааа, мне мамка сказалааа, чтобы я с дитем домой не приходилааа, — рыдала юная роженица.

— Да вот твоя мамка и дочь твоя вот, хватит орать! Титьку доставай, молоко-то есть?

Почерневшая Нюра передала Зинке живой сверток в цветастом платке.

— Мамичкааа, я не хотела, мамичкаааа! Прости меняаааа! Ты же знаешь, мааа, как я не хотелааааа, — Зинка билась в истерике.

— Ладно, чево уж, — мать села перед ней на колени, — Степанна верно говорит, прокляты мы.

Обалдевшая Зинка приняла в руки дочь и неуверенно достала надувшуюся грудь. Маленькая козявка распахнула рот и хищно вцепилась в розовый сосок.

— Ааааа! Боооольно! — У Зинки из глаз снова хлынули слезы.

— Больно ей! — проворчала Нюра. — Это не больно! Настоящая боль будет впереди…

* * *"

"В колхозе «Знамя Ильича» был хороший председатель. Петр Петрович руководил хозяйством более тридцати лет со времен, когда оно еще называлось сельхозартелью. Перезимовал в Федотовке Гражданскую и Великую Отечественную, выполняя план по поставке говядины и молока солдатам на фронт. Плотный мужик лет шестидесяти, с кустистыми бровями, без двух пальцев на левой руке и без одного на правой (потерял на лесопилке), знал Нюру Корзинкину с самого рождения — января 1925 года.

Ее мать считалась малолетней шалавой, родила Нюрку не пойми от кого и умерла от чахотки, когда дочери было пятнадцать. Председатель выделил им хлипкий дом на окраине Федотовки и два дополнительных литра молока в неделю. Нюрка росла худой, робкой, но, как и юная мать, обладала золотыми волнистыми волосами и ярко-рыжими кошачьими глазами в пшеничных густых ресницах. Больше — ничего. Веснушки на носу, ободранные коленки, заусенцы на пальцах.