Сане льстило, что врач с ним обстоятелен и серьезен. Такой умный, достойный человек, учился много лет, ездил по симпозиумам, лечил пациентов, чтобы в один прекрасный момент пригодиться ему, Сане.

— А если я умру, вы сообщите об этом Снежане? — слабо прохрипел он.

— Конечно, — ответила женщина в белом, — мы сообщим всем вашим родным и близким людям.

— Я согласен. — Саня с отбитыми органами, пневмонией, температурой и какой-то хренью в сердце вновь был счастлив."

"На следующее утро, ни свет ни заря, его начали готовить к операции. Весь персонал был крайне вежлив и обходителен.

Все подбадривали, желали успеха и скорейшего выздоровления. И лишь в последний момент прыщавый интерн в хирургической шапочке с собачками, меняющий какие-то трубки в венах, по-свойски подмигнул Сане:

— Ну что, подопытный кролик, продвинем науку вперед? Спасем брата?

— Что значит науку? Какого брата? — Саня, чуя подвох, сжался от предательского холодка в животе.

— Умирающего брата нашего светилы, — улыбнулся интерн.

— Пошел вон отсюда, — грубо осек его красивый кардиохирург, и Саня, не успев ничего осознать, провалился в предсмертный наркотический сон.

Часть 2

Глава 9. Рыжуля

Лопухи в Федотовке были рослыми и мясистыми. В отличие от коров в местном колхозе, где работала доярка Нюра Корзинкина. В шесть утра, когда она дергала за сосцы тряпочное вымя бело-рыжей Бруснички, в коровник с воплем вбежала соседка Анна Степанна.

— В лопухах младенца нашли, кровавого, мокрого! Небось Зинка твоя выкинула!

Нюра вскочила, опрокинула пустое ведро и начала судорожно вытирать руки о грязный фартук.

— Чего остолбенела, бежим! Помрет!

Они рванули к вонючей мелкой речке.

В зарослях лопухов виднелась голова мужа Анны Степанны — Андрея. Он сидел на корточках и рассматривал что-то живое и скулящее под ногами. Когда подбежали женщины, Андрей встал и отошел в сторону.

— Ну и гадость вы, бабы, рожаете, — он достал из военных штанов самокрутку и закурил.

Нюра с Анной Степанной склонились над младенцем, лежащим на гигантском листе сорванного лопуха: это была девочка, крошечная, синюшная, с рваной веревкой пуповины, исходящей из тощего живота. Она тихо поскуливала, словно побитая псина.

— Пущай умрет, вон синяя уже, — сказала Нюра, — да ведь, Степанна?

— Господь тебя проклянет! — ответила соседка. — И дочь твою, и род твой.

— Уже проклял, — вздохнула Нюра. — Меня в пятнадцать родили, я в пятнадцать родила, и моя дуреха в четырнадцать забрюхатела. Ни одного мужика в роду, все несчастны, все наказаны. И эта будет такая же. Пущай сейчас помирает, пока не хлебнула горя.

На этих словах мокрый комок скорчился, свернулся калачиком, открыл огромный сорочий рот и заорал что есть мочи.