— Давай, — повторил Тревор. — Поднимайся.

Он потянул меня за руку, и я встал. Мы вышли из ореола лампового света, оставив круг пустым и совершенным. Не выпуская моей ладони, Тревор шел по амбару. Между нами сновали мотыльки. Один врезался мне в лоб, я остановился, а Тревор потянул меня вперед, и я, споткнувшись, пошел за ним. Мы пересекли амбар и вышли в ночь. Прохладный воздух, в небе ни звездочки. Вдруг стало так темно, что я мог разглядеть только его бледную спину, серо-синюю в ночной тьме. Немного погодя послышался плеск воды. Спокойный поток пенился вокруг бедер Тревора. Сверчки запели громче, сочнее. Он отпустил мою руку, нырнул и быстро показался на поверхности. Капли воды стекали по подбородку и падали перед ним.

— Помойся, — сказал он непривычно ласковым и тихим голосом. Я зажал нос и окунулся, тяжело дыша от холода. Через час я стоял в полумраке кухни, в волосах еще не высохла речная вода, а Лан мельтешила в свете ночника над плитой.

— Я никому не расскажу, что ты ходил на море, Волчонок. — Она прислонила палец к губам и кивнула. — Тогда духи пиратов не придут за тобой. — Бабушка взяла кухонное полотенце, высушила мои волосы, шею и остановилась, увидев засос, который побурел, как запекшаяся кровь. — Ты был далеко. Теперь ты дома. Теперь ты сухой, — приговаривала Лан, а плитки на полу скрипели под весом ее тела.

Я зашел в воду по грудь, помахал руками, чтобы найти равновесие. Тревор положил ладонь мне на шею, и мы замерли, склонив головы над черным зеркалом реки.

Он сказал:

— Забей. Слышишь?

Вода текла вокруг меня, между ног.

— Эй. — Он завел кулак мне под подбородок и легким движением поднял мою голову так, чтобы я посмотрел на него. Обычно этот жест заставлял меня улыбнуться. — Слышишь меня?

Я кивнул и повернул к берегу. Я опережал Тревора всего на несколько шагов, как вдруг почувствовал, как он толкает меня ладонью между плечами и наклоняет вперед; я машинально уперся ладонями в ляжки. Не успел я обернуться, как почувствовал его щетину сначала на бедрах, потом все выше. Тревор встал на колени, утопив их в речном иле. Я вздрогнул — его язык был невозможно горячим по сравнению с ледяной водой; неожиданный бессловесный акт, будто бальзам на мою душу после провала в амбаре. Такое чувство, что мне дали второй шанс, что он снова хочет меня, пусть и вот так.

За полями, за кромкой платанов, в одном-единственном окне второго этажа старого дома моргнул свет. Через молочную пелену облаков виднелась горстка рассыпанных над домом звезд. Тревор схватил меня за бедра обеими руками и прижал к себе, чтобы что-то мне доказать. Я поглядел на конвульсии водной поверхности и затаил дыхание. Опустив голову, у себя между ног я увидел его подбородок — и сейчас, и всегда то, что он делал, означало лишь одно: сострадание.