На памятнике бабушкин портрет в возрасте двадцати восьми лет — примерно тогда они и познакомились. Позади экрана я ждал, пока американский ветеран простится по скайпу со своей бывшей женой. Мне показалось, что связь прервалась, но тут я услышал, как Пол сморкается, произнося рваные предложения, и сквозь слезы прощается с ней. Прости, сказал он улыбающемуся лицу с надгробья. Прости, что тогда, в семьдесят первом, уехал в Вирджинию, узнав, что мать больна. Что родственники устроили заговор, чтобы выманить его домой, а мать притворялась больной туберкулезом два месяца, пока военные действия не стали утихать; потом президент Никсон перестал отправлять американских солдат во Вьетнам и начал выводить войска. Все письма, что Лан писала Полу, перехватывал его брат. Лишь через несколько месяцев после падения Сайгона один знакомый солдат, только что вернувшийся из Вьетнама, навестил его и передал записку от Лан. Ей с дочерьми пришлось уехать из столицы. Они скоро спишутся. Пол попросил прощения за то, что пришлось так долго ждать. Когда Полу позвонили из Армии спасения и сообщили, что в лагере для беженцев на Филиппинах его разыскивает женщина со свидетельством о браке на его имя, наступил уже 1990 год. Пол женился во второй раз за восемь лет до того звонка. Все это он говорил на неуклюжем вьетнамском, которому научился на войне и который сохранил на время их брака с Лан, потом его слова стали едва различимы из-за рыданий.

Деревенские ребятишки сбежались на кладбище и озадаченно глядели, стоя вдалеке. Наверняка я показался им странным: стою перед надгробьями и держу в руках нечеткое изображение головы белого мужчины.

Глядя на лицо Пола на экране, на этого старика с мягким голосом, незнакомца, ставшего мне дедом, семьей, я понял, как мало знаю о нас, о своей стране, о любой стране. Стоя на обочине — нет, не такой, как в памяти Лан, где почти сорок лет назад на нее с тобой на руках наставили М16, — я ждал, пока мой дед, учитель на пенсии, веган, выращивающий марихуану, обожающий географические карты и Камю, простится со своей первой любовью. Потом я закрыл ноутбук."

"В Хартфорде, где рос я и где старишься ты, мы приветствуем друг друга вовсе не словами: «Привет» или «Как дела?» Чуть вскинув подбородок, мы спрашиваем: «Чем порадуешь?» Так говорят и в других местах, я слышал, но в Хартфорде это повсеместно. Среди заброшенных домов с выбитыми окнами, на детских площадках, обтянутых колючей проволокой, настолько ржавой и искореженной, что, казалось, она создана самой природой, как виноградная лоза, мы изобретали собственный язык.