Ближайшее было отцовским, а второе – запасным, тогда, полтора года назад, он заставлял Лёву пристрелить из него зайца. Это Лёва говорил «зайца», а отец говорил «дичь». Что ж, сейчас пристрелит.

Повесив двустволку обратно на крючок, он сел в кресло в гостиной («отцовское» кресло – его любимое) и стал ждать. Удивился, как он спокоен, будто проделал самую обыкновенную работу.

Поднявшись в квартиру, отец с порога поднял крик: орал что-то про скорую, про «идиотский поступок», про «семейную ситуацию, в которой мы бы сами разобрались, а ты лезешь в дела взрослых, ублюдок».

Когда он скрылся в спальне, Лёва поднялся и прошёл к кладовке, только тогда почувствовав, как он на самом деле боится.

«Может, не надо», - почти умолял он сам себя.

И сам же оказывался неумолимым: «Придётся. Соберись, тряпка».

Раскрыв дверцы кладовки, он сдёрнул ружьё с крючка и на ватных ногах прошёл в спальню вслед за отцом. Тот его не видел, стоял спиной, расстёгивая рубашку, и Лёва прицелился ему прямо в затылок.

Он представлял, как нажмёт на курок и ружьё дёрнется в его руке, больно отдавая в плечо. Бабах. Как просто решаются некоторые проблемы: одно нажатие и мир становится чище.

Отец повернулся, будто бы почувствовав себя на мушке, и встретился глаза в глаза с направленными срезами двустволки.

Лёва подметил, как у отца остекленел взгляд. Он чуть ли не засипел:

- Ты что делаешь, подонок?..

Он хотел двинуться к Лёве, но тот холодно произнёс:

- Ещё шаг и я выстрелю. Оно заряжено.

- Кошмар… В родного отца… Ты никогда от этого не отмолишься.

- Даже не собираюсь, - ответил Лёва ясно и отчётливо.

- Думаешь, это легко – убить человека?

Лев коротко рассмеялся:

- Проверим?

- Тебя посадят в колонию.

- Всё лучше, чем жить с тобой.

- Хочешь оставить мать одну? Вдовой с малолетней дочерью и сидящим в тюрьме сыном?"

"Знал куда бить, гад. Ружьё в Лёвиных руках дрогнуло. Он представил на секунду это вдовье нищенское существование, когда твой сын убил твоего мужа… И чуть было не опустил ружьё, но мысленно встряхнул сам себя: «Нет! Нет! Он только этого и добивается, не слушай его».

Он схватился покрепче за выскальзывающие из рук стволы и когда отец открыл было рот, чтобы опять что-то сказать, Лёва неожиданно для самого себя нажал на курок.

Отец побледнел, вздрогнул, но из ружья раздался только слабый щелчок, как из игрушечного пистолета.

«Может быть, осечка», - подумал Лёва и хотел нажать ещё раз, но передумал: «Или я перепутал ружья…»

Он не помнил, какое взял: ближнее, дальнее… Было так страшно, что он взялся за него машинально.

Лёва перехватил напуганный взгляд отца: у него тяжело вздымалась грудная клетка, на лбу проступили капельки пота. Он, кажется, не понимал, что всё пошло не по плану, что Лёва лоханулся.