Почему посадить? Согласен, это слишком мягкий приговор, но, с другой стороны, его столько раз приговаривали к смертной казни… Абсолютно бесполезное занятие. Недаром у него преступная кличка — Бессмертный… Физически нам его не остановить, он в одиночку вырезал целые армии. Пристыдить морально… это если кому перед смертью делать нечего. По идее, отделение можно закрывать…

Ожидание хуже всего. Я поднялся наверх, снял с ковра царскую саблю, попробовал помахать. В принципе получается, конечно… Опыта нет, не позаботился научиться, хотя свободное время иногда все-таки было.

Ладно, возьму — Гороху будет приятно, что я геройски погиб с его подарком в руках. Когда спустился вниз, Баба Яга, вся нарядная, как на картинке, молча сидела на лавочке. Лицо у нее было тихое, благообразное, озаренное каким-то неземным светом.

— Как вы?

— Скоро уже… водица в рюмочке плещется, а как винтом кверху взовьется, так Кощей и у ворот станет.

— Я с вами пойду.

— Нет… — печально покачала головой бабка, ее крючковатый нос предательски покраснел, а в глазах блеснула влага, — не ходи, добром прошу. Ты молод еще, что толку, если вдвоем сгинем… Тебе дело царское до конца доводить надо, милицию на ноги ставить, порядок в Лукошкине наводить.

Чтоб не было такого больше никогда… чтоб уголовники всякие сюда запросто шастать не смели, чтоб люди вольно дышать могли!

— Я с вами.

— Никитушка, послушай меня, я ить плохого не посоветую…

— Всё. Разговоры на эту тему приказываю прекратить. Как начальник лукошкинского отделения милиции, я обязан первым встречать любую опасность, грозящую нашему городу. Будете спорить — пойду один, а вас здесь оставлю!

— Да ты в уме ли, участковый?! — мгновенно вскинулась Яга, печаль исчезла неизвестно куда, брови сурово сдвинулись, и под ними заметались молнии.

 — Это кого же ты оставлять вздумал? Да ты без меня супротив Кощея Бессмертного и единой минуточки не продержишься!"

"— Правильно, — подковырнул я, — а вдвоем мы сила, верно?

— Ох и хитер ты, батюшка, — улыбнулась бабка, — и за что я тебя такого люблю?

Вода в зеленой рюмке ровненько поплескивала от края к краю, часы с кукушкой отсчитали двенадцать ночи. Откуда ни возьмись раздался истерический петушиный крик, прославляющий новое утро.

Я удивленно глянул на Ягу:

— Что это?

— Петух…

— Я слышу, что петух… Но разве петухи обычно орут в двенадцать ночи?

— Обычные не орут, — согласилась она, — а наш орет в любое время. Ходит, как по башке пришибленный. И так мозги куриные, а теперь ночь и день путать стал. Только в суп и дорога…

— Вот здорово! — обрадовался было я и приуныл — нет ни малейшей гарантии, что Яге этот суп придется сварить, а мне удастся отведать.