И про алкоголь, и про разгульный образ жизни, и про бесконечных любовников миледи.

Журналист поднял на него глаза и слезливо прогундосил:

– Понимаете, у меня жена больная, трое детей. Мне деньги нужны. Каюсь, врал и измышлял небылицы, но я не виноват. Отпустите меня, лорд Кимли! Я больше ничего не знаю!

– Отпустить? – он задумчиво посмотрел на журналиста. – Чтобы ты и дальше поливал грязью имя моей супруги?

– Никогда в жизни! Я больше ни строчки… Я… Вы даже не сомневайтесь!

Он глядел на пресмыкающегося писаку и чувствовал поднимающуюся в душе горечь.

– Имена остальных. – Он положил перед Портеном лист бумаги и ручку.

– Что?

– Пиши всех, кто участвовал в травле моей жены.

– Я напишу, – бормотал журналист. – Напишу…

Портен принялся торопливо выводить фамилии, а он смотрел на продажного писаку и готов был размазать того по стене. Мерзкий ублюдок! Столько дерьма за последние годы на Ребекку вылил! Удивительно, как она еще не свихнулась? Другая бы уже сломалась. А главное, ведь никто… Никто из родных не усомнился! Все поверили – и Гринделл, и Ричард, и Мартин. Имя Ребекки полоскали на каждом перекрестке, а они и пальцем не пошевелили, чтобы выяснить правду и закрыть всем рты!

– Вот, – подобострастно улыбнулся журналист, протягивая ему бумагу.

Длинный список из двадцати фамилий заставил его беззвучно выругаться. Крев сатари! Мерзкие твари!

– Вы меня теперь отпустите? – с надеждой спросил Портен."

"– Иди, – ответил он и добавил: – Но если я увижу еще хоть слово про Ребекку, считай, что ты покойник.

– Что вы, лорд Кимли! – пятясь к выходу, залепетал Портен. – Я… Никогда… Даю слово!

– Твое слово все равно ничего не значит, – хмыкнул он и резко произнес: – Эбенео!

– А-а! – вскрикнул журналист, и его острое лицо скривилось от боли.

 – Лорд Кимли, за что? – разглядывая посиневшую руку, проныл писака. – Я же все сказал!

– За прошлые ошибки, – спокойно ответил он. – И как предостережение от ошибок будущих. Свободен.

Он небрежно махнул ладонью, и Портена вынесло за дверь.

В коридоре послышался грохот падения, а вслед за ним – звук торопливых шагов.

Он хищно усмехнулся и расправил список. «Что ж, господа писаки, готовьтесь к встрече! Вы посмели посягнуть на то, что принадлежит мне, а свое я никому в обиду не дам!»

К вечеру у него были признательные показания всех двадцати продажных представителей прессы, а у самих представителей – разной степени тяжести увечья рук.

Зачинщице этих статей не повезло больше – он применил заклятие «Арседос», лишающее человека удачи, и теперь Марджори ждала «веселая» и разнообразная на неожиданные проблемы жизнь.

Справедливость, как он ее понимал, была восстановлена.