Роман Юрьевич все сделал по инструкции, – два раза нажал на кнопку, вызывая последний номер, по которому звонил Зимин, направляя оперативников к городской квартире Лапина. Он был уверен, что ребята уже ехали сюда, в дачный поселок.

– Все слышали? – спросил он в трубку.

– Ну ты даешь, Мишаня! – услышал он в ответ веселый голос дежурного. – Мы тут всем отделом поражаемся, какой ты, оказывается, Рэмбо. Жди, ребята скоро подъедут.

– Да мы уже и сами управились, но хорошо, жду, – ответил Зимин, отключился, шагнул к Снежане и обнял ее за подрагивающие плечи.

– Очень испугалась?

– Не успела. Мама, тетя…

На диване Татьяна Алексеевна обнимала и успокаивала плачущую Ирину Григорьевну.

– Ирочка, ну перестань, перестань, все хорошо закончилось.

– Таточка, я так за тебя испугалась!

– Да полно, дорогая, что со мной сделается…

Пожилые дамы были явно увлечены друг другом, за них можно было не волноваться. Зимин повернулся к Снежане, сделал шаг, и она тоже шагнула ему навстречу, обвила руками шею, погладила по щекам. Зимин вдруг смутился, что они могут быть колкими – с утра он не успел побриться.

Впрочем, дурацкие мысли тут же выветрились у него из головы, потому что Снежана его поцеловала, решительно, крепко-крепко, и от этого поцелуя у Зимина что-то вдруг сдвинулось в голове, поехало, заставив закачаться стены и поплыть потолок. Чтобы остановить их бессмысленное движение, он закрыл глаза.

Голова перестала кружиться, зато ему показалось, что внезапно у него открылось какое-то другое, внутреннее зрение, которым он видел всю их будущую жизнь. В ней была большая светлая квартира в старом сталинском доме, в котором на первом этаже работает маленькое, но уютное ателье, а на третьем разливается вкусный запах снеди и шкворчит что-то на сковородке в просторной кухне. Он видел заваленную выкройками мастерскую, в которой, склонившись над пяльцами, сидит красивая молодая женщина, мелькают в пальцах коклюшки, быстро-быстро, и их мелодичный звон кажется песней, старой, напевной, тягучей.

К видению добавились звуковые галлюцинации, по крайней мере, кроме звона коклюшек Зимин явственно слышал топот босых детских ножек. Маленькая кудрявая девочка, выбравшись из кроватки, добежала до дверей мастерской и теперь подсматривала, как спорится работа у ее матери. И себя Зимин отчетливо видел тоже. Широкими шагами он шел от спальни с большой кроватью, чтобы подхватить девочку на руки и подбросить высоко к потолку.

Девочка смеялась громко, заливисто, и женщина с коклюшками смеялась тоже, закидывая голову, от чего ее узкое горло изгибалось плавно, словно прося, чтобы по нему провели большим пальцем, мягко и нежно."

"Зимин поднял правую руку и сделал именно так, как видел в своем странном забытьи.