Даже сейчас, проводив медсестру взглядом и улыбнувшись Шэрен, тут же возобновившей рассказ, Трейси погрузилась в себя, перебирая в памяти последние два дня.

А ведь она старалась говорить властям правду. О своих отношениях с Марко Мариотти, о теневой стороне его бизнеса, о которой она, по сути, не знала ничего, а каяться в том, что открывала для него фирмы-однодневки, не собиралась. Трейси не знала подробностей, не знала наверняка, чем они будут заниматься. Просто оказывала юридические услуги. Верили ей? Этого она тоже не знала.

Трейси подробно рассказала о дне, когда погиб Марко: о ее приезде в особняк в Дитмас-Парке, о том, как он, сославшись на занятость, предложил подвезти ее домой, о том, как выбросил из машины. Единственное, о чем она умолчала – убийство Тома Гана. Нет, специального агента Фредерика Косты. Трейси не знала, скрыл ли взрыв смертельное пулевое ранение Тома (даже мысленно произносить его настоящее имя было тяжело), но все равно придерживалась своей версии, каждый день ожидая, что ее обвинят во лжи. Пока никаких обвинений ей не предъявили.

Трейси не была уверена, что так останется и впредь, но по-другому поступить не могла. Правда о гибели Тома ему самому ничем не поможет, не изменит его ужасной судьбы. Скрывая ее, Трейси пыталась защитить репутацию и память Марко, не хотела своими губами обличать его чудовищный поступок, хотя знала наверняка: какими бы сведениями ни обладали власти, сколь серьёзные ни имели на руках доказательства – предъявить обвинение было некому, судить было некого, а пока вину не докажут в суде – человек невиновен. Марко Мариотти погиб невиновным, по крайней мере, в глазах широкой общественности.

– Ты меня совсем не слушаешь, – не укоряя – волнуясь, заметила Шэрен. С того дня, как разрешили навещать Трейси, Шэрен не раз замечала, как подруга уходит в себя и подолгу молчит с отсутствующим видом. Это не могло не настораживать. Трейси стала другой. И Шэрен не была уверена, что когда-нибудь увидит ее прежней, но надеялась, что скорбная тень, залегшая в глубине глаз, и печальная улыбка, кривившая уголки губ, со временем исчезнут. Время ведь лечит?.."

"– Прости, я… я просто задумалась.

– Может, расскажешь мне, – Шэрен нежно погладила ее руку, – о нем?

О нем…

Трейси почувствовала, как горький ком подступил к горлу, мешая говорить, дышать… Жить.

– Да, – выдавила она. – Но не сейчас. Я… я просто не могу. Просто не могу, – прошептала Трейси, закрывая глаза, пряча свои чувства, но они просачивались болью в сердце и солеными слезами сквозь ресницы.

– Милая моя, – Шэрен сжала ее руку: если бы она могла принять на себя хотя бы часть ее страданий, облегчить боль, то сделала бы это. – Плачь, не держи это в себе. Плачь, и станет легче.