Вот тут и началось самое интересное. Что же это, думаю, я, геройский парень, вернусь в свой колхоз и опять буду быкам хвосты крутить? Да не бывать такому! И учиться я не захотел, не было желания. А во мне столько энергии было нерастраченной, да и привык я уже убивать, власть иметь над людьми. Чего, думаю, я буду существовать, когда можно себе роскошную жизнь устроить вот этими руками… которые к оружию привыкли. Взял да и вернулся в областной центр издеревни.

Тут разыскал я свою Ольгу… Мы с ней еще до войны знались, наша она, деревенская. А здесь у нее тетка проживала в отдельной квартире, а потом тетка умерла, жилплощадь ей досталась. У нее и жил. А уж как я Ольгу любил, не поверите… Захотелось мне сделать ее счастливой и богатой, чтобы она ни в чем себе не отказывала… Одним словом, не готов я был трудиться день и ночь, чтобы заработать на кусок хлеба… А потом повстречал Симыча, мы с ним тоже из одной деревни… Он тоже был по молодости замешан в мятеже. Он меня и подговорил убрать старого вора-законника по кличке Филин… А для меня это уже было легче легкого… Я убил и его, и еще несколько людей из его кодлы. Так и стал главным… вся банда оказалась у меня в руках. Знаете, какое это чувство? Прямо богом себя ощутил, потому что теперь мог распоряжаться чужими жизнями… А тот дурак, Симпатяга, которого ты, Журавлев, задержал, знал меня в лицо; я специально подговорил его бежать и застрелил, чтобы ничего про меня не вякнул в милиции. Ты такой дотошный оказался.

– А чем перед тобой провинился сторож, которого ты со своими подельниками заживо сжег? – глухо спросил Журавлев.

– Отца он в 21-м году выдал. Я с ним и поквитался. Вот такая у меня сложилась жизнь… Да, Журавлев, меня, конечно, расстреляют; так ты, прошу тебя, даже нет – умоляю – береги Серафиму Никаноровну, она ни в чем не виноватая. Ее сын, мой дружок Колька Свиридов, геройский парень был… механик-водитель от Бога. И Ольгу мою… не забывай… Илюха.

– Что ж ты раньше ни о ней, ни о своей Ольге не подумал? – взвился Журавлев. – Если они тебе так дороги?

Конечно, спросить с Филимонова за его злодеяния могли и другие оперативники. Но они сейчас молчали, потому что все разговоры уже были бессмысленны, дальнейшую судьбу этого злодея должен был определить советский суд.

– Ты… тоже… прости меня, – сказал негромко Филимонов и, внезапно подавшись вперед, ловко выхватил у Журавлева из кобуры пистолет. – Всем стоять!

Оперативники опешили от такой дерзости, да так, что в первую секунду никто из них даже не двинулся с места. Один только Копылов потянулся было к своей кобуре, но в эту секунду раздался предупредительный выстрел, и зеленый абажур настольной лампы разлетелся на мелкие осколки.