Она смотрела на него округлившимися от страха глазами и, прикрывая в испуге ладонью рот, бессмысленно мычала:

– Ы-ы-ы-ы!

– Ольга-а-а, прости меня-а-а! – диким, пронзительным голосом крикнул ей Филимонов и попытался высвободиться из крепких рук милиционеров.

– Заткнись! – рявкнул Орлов, даже не оглянувшись на окно, в котором, как в фотографической рамке, неподвижно застыло лицо молодой женщины. А если бы он оглянулся, то наверняка бы смог разглядеть в ее потухших глазах невыносимую тоску по внезапно испорченной жизни. – Поздно спохватился…

Оперативники бесцеремонно заволокли Филимонова в автобус, дверь со стуком закрылась, и видавший виды ЗиС-8 покатил по дороге.

Филимонов как-то сразу сник, как будто из него выкачали воздух, и теперь сидел с низко опущенной головой, привалившись плечом к окну, должно быть размышляя о своей незавидной судьбе.

В управлении танкиста повели в кабинет Орлова. Он едва успевал переступать здоровой ногой, другая, поврежденная при падении с крыши, безвольно волочилась следом. Капитан кривился от невыносимой боли, но терпеливо сносил муку, не желая доставлять своим мучителям удовольствие от превосходства над ним.

В отделе Орлов самолично поставил стул посреди комнаты, словно демонстрируя задержанного на всеобщее обозрение. Филимонов грузно сел и, откинувшись на спинку, с видимым облегчением вытянул ноги в начищенных до блеска сапогах. Тревогу за происходящее выдавали его заметно подрагивающие пальцы с подсохшими кровавыми ссадинами и бегающие глаза.

– Журавлев, дай закурить, – хрипло попросил он, но, увидев, как Илья изменился в лице, уже тише повторил: – Чего тебе стоит?"

"Орлов, куривший в это время папиросу, молча сунул ему в руку свою. Филимонов с удовольствием глубоко затянулся. Выпустив сизую струю к потолку, танкист рассеянным взглядом проследил, как она медленно растаяла в воздухе, потом загасил окурок пальцами, посмотрел, куда бы его выкинуть, не нашел и аккуратно положил себе под ноги. Затем обвел присутствующих насмешливым взглядом и презрительно ухмыльнулся:

– Что, не терпится узнать, как я докатился до такой жизни?

– Расскажи, сделай милость, – с издевкой отозвался Клим.

– Мне скрывать нечего. Слушайте. Мой отец был участником Антоновского мятежа и за это впоследствии поплатился. В 37-м ему это припомнили и расстреляли. Только на мне это никак не отразилось, я был воспитан в советском духе. Вступил в комсомол, даже был комсоргом в колхозе «Путь Ильича».

Потом началась война, я добровольцем ушел на фронт, мне не было еще и восемнадцати. Сражался отчаянно, хоть и был молодой. Иначе не мог. Не зря же мне присвоили Героя. После войны меня демобилизовали. Хотел поступить в танковое училище, да не прошел по здоровью.