Последнее было реально глупым действием, учитывая, в каких только позах и ракурсах он меня этой ночью не видел, но поделать ничего с собой я не могла.

Паша смерил меня с ног до головы демонстративно медленным и, наверно, насмешливым взглядом, если я правильно смогла разгадать эмоцию в его глазах, и кивнул обратно на постель:

— Сюда иди.

— Но… У меня рабочий день…

— Сюда. Иди.

О, черт! Ноги сами двинулись к нему. Надо же уметь так страшно приказывать? Не завидую его подчиненным… Стоп. А я кто? Вот-вот… Себе и не завидую… Пока мозг пытался выйти из подчинительной комы, спровоцированной его голосом, ноги уже донесли до кровати, и Паша, чуть наклонившись, легко, за руку, дернул меня на себя. Уложил на спину, вытащил из судорожно сжатых пальцев комок одежды, отбросил в сторону, навалился всем телом, легко раздвигая безвольные бедра. Он ничего больше не говорил, намерения были вполне очевидны, чего разговаривать? Добыча решила сбежать. Плохая какая добыча. Надо наказать.

— Паша… — я решила прояснить ситуацию, хоть как-то обозначить свое мнение, но кто мне позволил?

Носорог наклонился, целуя в губы, затыкая таким образом меня надолго и одновременно двинул бедрами, легко проникая в меня."

"И боже мой! Это было болезненно! Потому что организм мой вообще не перестроился под такое активное его использование, и давал понять, что на пределе. И это было остро! Потому что ожидание и внутренняя потребность, помноженная на память тела о многократном недавнем удовольствии, легко пробудились еще тогда, когда он только смотрел на меня. Активизировались, когда приказал подойти. И полностью поглотили остатки соображения, когда почувствовала тяжесть его на себе. И это было горячо! В первую очередь от того, что он сам был горячий, обжигающий. И губы его были горячими. И руки. И двигался он, целуя, исследуя мой рот, отпуская для того, чтоб тут же обжечь висок, скулу, шею, медленно, томительно и глубоко. Погружая меня в свое желание, в свою тяжесть, свою похоть. Заражая меня этим.

Неудивительно, что я забыла обо всем на свете, обняла его за мощную шею и ответила на ласки так, как ему хотелось. Как этой ночью отвечала.

Этот утренний секс, неспешный, неторопливый, без привычного носорожьего напора, но с типичной его тяжестью и неотвратимостью, был невозможно чувственным, поглощающим. Мне казалось, что я растворяюсь в нем, что это не он в моем теле сейчас двигается, а я в него проникаю, каждой клеточкой кожи. И это слияние было чем-то новым для меня. Новым, откровенным и… Пугающим. Потому что к этому можно было привыкнуть. Легко.