– Знаю, но…

Ривер не заканчивает фразу. Я прищуриваюсь.

– Мы все время ужинаем у твоего отца. Если вдруг опоздаем, ничего страшного не случится.

Ривер проводит рукой по своим густым темным волосам.

– Просто… у меня много работы в мастерской. Может, я сам себе напоминаю, чтобы не забыть.

– Ну да. Может, стоит пригласить Беатрис?

– Я уже.

Интрига закручивается…

– Не знал, что ты поддерживаешь общение с моей tia[47].

– Я ее тоже люблю, – ухмыляется Ривер. – Тебе нужно научиться делиться.

Беатрис вышла на пенсию по Пенсионной программе Холдена Пэриша. Она не позволила бы мне дать ей столько денег, сколько мне хотелось, но ей хватало на комфортную жизнь и поездки к семье в Сальвадор, Бразилию, в любое время, когда бы ей ни захотелось. Она частая гостья на наших ужинах у отца и сестры Ривера, а как только мы устроимся, то будет и в нашем доме тоже.

Начинаю возражать, но Ривер внезапно останавливается. Я следую за его взглядом и замираю.

По подъездной дорожке идут Маргарет и Реджинальд Пэриш. Редж несет большой подарок, завернутый в серебристую бумагу и перевязанный светло-зеленым бантом. Сегодня жарко, на нем поло и шорты, на ней сарафан. У обоих на лицах полные надежды нервные улыбки.

– Это они? – спрашивает Ривер низким, злым голосом.

– Нет, мои родители никогда бы не выглядели так по-человечески, даже если замаскируются. Это мои тетя и дядя.

После того, как я вернулся из своего добровольного изгнания, то оставил дверь открытой, чтобы восстановить связь с Реджем и Мэгс через Бернара. Это было год назад, и Берни нечего было мне сообщить. Кроме новости о том, что мои родители официально отреклись от меня.

И сделали это достоянием общественности.

«Боги полуночи» остались под моим именем, и я дал интервью, в котором подробно рассказал, в красках, о программе конверсионной терапии, на которую они меня послали."

"Мои родители отомстили, заняв целую страницу в «Сиэтл таймс». С самого детства я был «разрушительной силой» в их жизни. Неисправимый. Распутный. Позор семье. Аляска стала последней попыткой призвать меня к дисциплине, но я продолжал позорить их имя, даже после того, как они великодушно предоставили мне мое наследство.

Они завершили свое небольшое разоблачение, заявив, что от меня отреклись и что никто из семьи Пэришей никогда больше не будет иметь со мной ничего общего.

На той неделе Риверу пришлось ранним утром отрывать меня от пола в ванной и держать в объятиях, пока я горевал по ним, как он горевал по своей матери. За исключением того, что он скорбел о том, что потерял, а я о том, чего у меня никогда не было.

Не получив вестей от тети и дяди, я решил, что они встали на сторону моих родителей, как и тогда, когда было принято решение отправить меня на Аляску.