Бешеную девчонку, макавшую палец в драгоценный соус в качестве мести Смилянскому, а потом кинувшейся его защищать. А потом заявившей, что посвятит жизнь кулинарии. При этом желательно съехав из поместья.

Его дом стремительно превращался в заведение для умалишённых.

Она попыталась ему возразить, приводя идиотские доводы вроде того, что жизнь порознь каким-то образом облегчит им бремя несчастливого брака, но он не стал бы даже выслушивать её аргументы — подобный вариант не допускался.

— Нет.

— Н-но…

— Никаких «но»! Не обсуждается. И никаких больше бредовых идей о расселении.

Она замолчала, но о согласии не могло быть и речи. Просто понимала, что сейчас он не в настроении спорить. Но девчонка ошибалась, если рассчитывала, что время сыграет ей на руку и позже она сумеет его переубедить. Девчонка так до конца и не поняла, с кем имеет дело.

— Возмечтала готовить? — он пожал плечами. — Бога ради. Но только у меня на виду, здесь, где я смогу видеть, что ты… готовишь.

Двусмысленность последнего слова она уловила, потому что гневно сверкнула глазами, предпочтя презирать его приказ молча.

Её безумное предложение жить отдельно так и крутилось у него в голове, даже несколько дней спустя, когда после завтрака он заперся в рабочем кабинете и хмуро смотрел в монитор на своего собеседника.

— Ладите? — старый Канатас скрывал в густой седой бороде кривую усмешку, будто наслаждался мрачностью Уварова.

— Не то слово, — процедил он.

— О, я уверен, что слово не то, — хмыкнул Зевс и поморщился, меняя положение в кресле.

Он выглядел бледным, уставшим, но голос его звучал по-прежнему властно.

— А как насчёт свадебного путешествия?

Издевается, старый чёрт.

Глеб потёр нижнюю губу и бросил взгляд в окно, на роскошные кроны яблонь.

— Не в нашем случае.

— Девчонка до восемнадцати лет кочевала по интернатам, а потом несколько лет вкалывала в захудалом магазинчике, пока её не погнали на улицу и оттуда, и из съёмного жилья.

Он что, решил его разжалобить?

— Не из-за её ли ангельского характера?

Зевс проигнорировал «шпильку»:

— Она жила впроголодь всю свою жизнь.

Да, это объясняло её неуёмную тягу к еде. Глеб невольно нахмурился:

— И какой я из этого должен сделать вывод?

— Никакой, — вздохнул Канатас.

— Но уверен, вам бы помогла такая поездка.

— Каким образом?

— Примирила бы.

— Я к примирению не стремлюсь, — и он почти верил в то, что говорил. — Я исполняю условия нашего договора.

Канатас молчал, но Глеб чуял, он ему не поверил. И это его раздражало. Он поймал себя на странном желании кинуться что-то доказывать старику. Что он понятия не имеет, сколько ненависти между ними. Что она бесит его, как никто ещё не бесил. Что он во всём её подозревает.