– Ты и вправду так считаешь?

Кудрявцев заколебался, размышляя: говорить или нет?

Потянулся за сигаретой, закурил и решился:

– Забавно, но так уж оно вышло, что каких-то четыре часа назад я листал твое дело. То самое, архивное.

– Шутишь?

– Отнюдь.

– И как? Поностальгировал? – неловко попытался шутить Гиль.

– И поностальгировал. И кое-какие удивительные открытия для себя сделал.

– Например?

– Например, обнаружил подшитый донос. На тебя, разумеется.

– КТО? – побледнел Гиль.

– Один небезызвестный тебе товарищ. По фамилии Удалов.

– Павел?! – Степан Казимирович от неожиданности утратил на миг дыхание. – Не может быть!

– Отчего же не может? Накатал в мае 1941-го. С обильным цитированием избранных мест из ваших с ним доверительных бесед за жизнь. В курилке ГОНа.

– Но смысл? Удалову с его статусом начальника гаража и персонального водителя Сталина, какой смысл был мараться? Решительно не понимаю! Не хватает моего стариковского умишки это постигнуть!

– Я Павла Иосифовича лично не знал, потому не берусь судить о его мотивации, – пожал плечами Кудрявцев. – Хотя, сугубо в качестве интеллектуального бреда, одну рабочую версийку пожалуй, могу подбросить.

– Сделай такое одолжение.

– Зависть.

– Но к чему?

– К славе твоей.

– Володя! Я тебя умоляю!

– Не надо умолять, сперва дослушай. Ты ведь, Казимирыч, хоть и числился рядовым сотрудником ГОНа, но все равно оставался человеком, «самого Ленина возившим».

– Допустим. И что же?"

"– Про тебя и в газетах изредка писали, и к пионерам на сборы возили, книжку еще до войны собирались выпустить. А Павел Иосифович, будучи в то же самое время допущен к телу САМОГО, был лишен возможности даже женщине своей о том поведать. Потому как – строжайшая государственная тайна. Представляешь, какие это муки? Осознавать, что ты – «причастный», а окружающие о твоей «причастности» ничего не знают. Ну да, повторюсь, это всего лишь одна из версий.

– Плесни! – покосившись на початый армянский презент, мрачно приказал Гиль.

– Ты же сказал, что стахановскую норму выполнил?

– Перестань глумиться. Мне сейчас не до смеха.

– Извини, – Кудрявцев потянулся за бутылкой. – С тебя тост, ибо моя фантазия истощилась. Разве что воспользоваться универсальным: «За Родину, за Сталина!»

Гиль такого юмора не оценил. Заговорил отрешенно о, похоже, не единожды передуманном:

– Когда Юре было лет пять, он подарил мне свой рисунок. Неумелый такой, корявый. К слову, Оленька – та в мать пошла, она в его лета рисовала гораздо лучше. Так вот: на рисунке Юра изобразил размахивающего шашкой буденновца на коне. Но дело не в рисунке, а в подписи к нему.

– И что за подпись?

– Там было написано: «Бей всех гадов!»

– Смешно.

– Тогда мне тоже так показалось.