– Вспоминаешь? Но почему?

– Закрадывается порой такая, язви ее, шальная мысля, что, послухай мы с Битюгом тебя в тот раз, в самом деле вытащи и похорони его по-человечески, может, оно бы и со мной как-то по-другому, иначе сложилось?

– В каком смысле?

– Оно, конечно, глупость, но… Может, мои, будь они неладны, клешни отхваченные – это как бы кара мне? Оттуда, свыше? За собственной душонки червивость?

– ВОТ ОН, голубчик! Сидит, пивко лакает. Я тебе где ждать велела?

Заслоняя солнце, грозной тенью над однополчанами нависла крупная, не самой приятной наружности тетка с сердитым лицом и бесконечно усталыми глазами. На изгибе правой руки ее висела туго набитая кошелка с торчащими хвостиками зеленого лука.

То была она – Мегера. Во всей своей монументальности.

– Зинуля, не шуми! – стушевавшись, взялся оправдываться Митяй. – Представь, боевого товарища встретил! Двадцать лет не виделись! Вот решили, чисто символически, отметить, так сказать.

– А поумнее ничего придумать не смог? Боевого товарища! Ты посмотри – сколько ему и сколько тебе, старому хрычу! – Тетка оборотилась на Барона и прожгла укоризненным: – А вам, молодой человек, должно быть стыдно. Ему же врачи категорически запретили пить!

Барон виновато развел руками, молча поднялся с асфальта, отряхнул брюки.

– Всё продала, Зинуля? – поспешил сменить тему Митяй.

– Одна кошка с трещиной оказалась.

– Разрешите взглянуть?

– Пожалуйста, – Мегера нашарила в кошелке глиняный брак, сердито сунула в руки Барону.

– А сколько стоит?

– Три рубля.

– Я возьму.

– Даже не думай! Если в самом деле нравится, так забирай. Считай, подарок тебе.

– Спасибо."

"– Давай-давай, раздаривай. Ты же у нас богатей! Все, хватит тут рассиживаться!

Митяй виновато посмотрел на Барона:

– Васька, запиши адрес: Якиманка, 27, квартира 12. Два звонка. Завтра я цельный день дома, так что жду в любое время.

– Я сказала: пошли! Будет еще гостей зазывать.

– Да погоди ты, в самом деле! Дай хошь по последней с человеком перекурить? – начал потихонечку заводиться Митяй.

Он вытащил из кармана смятую пачку «Беломора» и досадливо сплюнул:

– Тьфу ты! Вот непруха: Васьк, мои, оказывается, мы с тобой обратно скурили.

Барон молча подхватил свой чемоданчик, опустил глаза на Митяя и всмотрелся, запоминая, как смотрел всегда, прощаясь надолго.

В этом его взгляде было сейчас всё: и радость нежданной встречи, и жгучая боль за старшего товарища, за то, сколь жестоко и несправедливо обошлась с тем судьба. Равно как и боль за самого себя, за свою маску блатаря, не позволяющую быть настоящим даже с человеком, который некогда спас ему жизнь. Боль за то, что едва ли им будет суждено увидеться в этой жизни снова.