Ужин доставил ему те же муки, что и обед. Но главное – совершенно нечем было промочить горло. Не морсом же! Цесаревич гордо страдал.

Печальная трезвость родила изобретательность – спать под грудой всего, что осталось от гардероба, включая парадный мундир, было тепло. Хотя тесная кушетка не сделалась просторной.

Утро следующего дня принесло новый удар – посланный в кают-компанию Карп Карпович вернулся чуть не плачущим и без бутылки.

– Не дают-с, – тоном приговоренного вымучил он, пряча глаза и забыв титулование. – Говорят, вашему императорскому высочеству положена теперь одна бутылка на два дня.

"

"– Как?! – На один миг Михаил Константинович стал страшен. – Сгною! Кто посмел?.. Кто говорит?

– Старший офицер говорит… – И честный дворецкий, восприняв обиду цесаревича как личную, шмыгнул носом.

В кают-компании коротали время офицеры, свободные от вахты. Сидя по-турецки на куске брезента, настеленном на голый пол, Фаленберг играл в шахматы с Завалишиным. Шахматы были богатые – бронзовая доска с перламутровой инкрустацией и фигурами из слоновой кости. Только это и спасло их от сожжения. Шахматы принадлежали командиру и временно перекочевали в кают-компанию для подъема настроения.

Сражение шло уже третий час. Завалишин пытался поставить мат конем и слоном. Одинокий король посмеивающегося в усы Фаленберга уже не раз обежал всю доску. Мата не было.

– Да ведь должен же он ставиться! – возмущался Завалишин.

– Раз должен, так поставьте. Только, чур, сами. Заглядывать в учебник во время игры – моветон. Да и сгорел учебник.

– А я тогда вот так! Шах.

– А я сюда ушел.

– Еще шах!

– А я опять ушел. От бабушки ушел, от дедушки ушел…

Тизенгаузен молча пил холодный чай.

Батеньков читал невесть каким чудом уцелевший лохматый номер «Русского слова» за март месяц. Свистунов, давясь смехом, вполголоса рассказывал Аврамову непристойный анекдот. Отец Варфоломей придвинулся ближе, стал прислушиваться.

– …А господин отвечает: «Се не проветривать, се мыть надо!»

– Ха-ха-ха! Как медик я совершенно с этим согласен!..

– Кхм. И это все?

– Все, батюшка.

– Господи, прости мою душу грешную! Разве ж это анекдот? Вот я вам расскажу… и не анекдот вовсе, а самую натуральную быль.

Учился я о ту пору в киевской семинарии, а по праздникам пел в хоре, так вот одна купчиха…

– Шах!

– А я опять ушел.

– Ну а я тогда вот так.

– Поздравляю вас с ничьей, мичман.

– Почему с ничьей? Как с ничьей?

– Ничего не могу поделать – пат.

– Позвольте переходить?

– Уже дважды позволял. Все на мне ездят. Нет уж, хватит. Ничья.

– Господа, господа, прошу тишины! Тут у нас с батюшкой душеспасительная беседа.

– Да ну вас. Жаль, господа, что пианино пожгли. Сыграть бы сейчас что-нибудь веселое.