Наверное, помогло отчаянное желание во что бы то ни стало уехать. А может, и злость еще помогла – мол, не больно-то ты задавайся, капитан-«обещалкин», и без твоих дюжих солдат справимся.

Словом, когда к забитому народом перрону подошел, натруженно громыхая, уже почти наполовину заполненный состав, я, неожиданно для себя, оказалась в первых рядах распаренной, взъерошенной, азартно матюгающейся людской массы. Следом за мною пробиралась, забыв на время о своих болях, усиленно работающая локтями Руфина. Уже с подножки тамбура, оглянувшись, я увидела позади, через несколько голов, отчаянно барахтающуюся в толпе маму, в съехавшем на сторону платке, прижимающую к груди помятый узел. Поставив свою сумку к стене тамбура и подперев ее для сохранности ногой, я, ухватившись одной рукой за металлический поручень, вторую, перегнувшись, протянула маме, перегородив, таким образом, путь ближним, атакующим подступы к вагону людям.

– Давай хватайся!.. Брось этот узел! Брось, тебе говорят!.. Держись крепче! Ну… Ну, подтягивайся же! Давай сюда!.. Товарищи! – орала я. – Имейте же совесть! Дайте пройти женщине!.. Что вы, тетка, черт подери, делаете?! Ведь больно… Товарищи, пропустите! Раздавите же человека…

Когда мы все трое, а за нами и Катерина, несказанно счастливые, но еще не в полной мере осознавшие свое счастье, изрядно помятые и растрепанные, оказались наконец в ближнем от вагонной двери купе, – увидели в окно страшно расстроенных, чуть ли не плачущих Полину с Татьяной, что бестолково бегали с детьми и с узлами вдоль вагона.

– Пожалуйста, помогите опустить стекло, – попросила я ближайшего, возившегося с тюками соседа.

Рама с треском опустилась, и тотчас в окно посыпались с перрона чьи-то с ободранными углами чемоданы, кошелки, узлы.

– Вещи – потом!! Сначала – детей! – войдя в командирский раж, продолжала распоряжаться я, выталкивая назад помятые кули и мешки. – Товарищи, поймите же – детей можно запросто затоптать ногами!.. Поля, Танька, давайте сюда пацанов!"

"И вот над головами орущих пассажиров вплыли в окно друг за другом испуганно барахтающиеся руками и ногами мои отважные «пограничники» Петя и Коля. Следом снова посыпалась лавина вещей. А потом наконец, к великому нашему облегчению, и Таня с Полиной, одновременно плачущие и смеющиеся, показались в дверях вагона… А когда наконец-таки набитый до отказа разношерстной людской массой наш состав тронулся в путь, а те, кто остался на перроне, понуро и раздосадованно смотрели нам вслед, а потом так же понуро потащились, волоча за собой узлы, чемоданы и кошелки обратно, в здание вокзала, – вот лишь тогда мы, оказавшиеся в вагоне счастливчики, смогли в полной мере осознать свое счастье.