Он испарился вместе со своими вшами и с двумя прихваченными им из нашей кучи объемными тюками, не знаю только, кому из троих – Полине, Татьяне или Зинаиде принадлежащими (ведь все вещи свалены в одну груду – поди разберись – чьи они?). Но что самое неприятное – исчез наш мешок с сухарями, и чем мне теперь кормить детей – просто ума не приложу.

Кроме того, с той стороны, где находилось лежбище вшивого ворюги, я обнаружила в самом низу разрезанный узел, что принадлежит нам с мамой, из которого вывалились на пол несколько мотков разноцветных шелковых ниток. По-видимому, вор решил, что узел набит лишь одними нитками, и только потому не распотрошил его до конца.

Так вот почему этот тип беспрестанно ерзал, копошился там, внизу, возле тюков, а я, «адиотка», подозревая, между прочим, что-то неладное, постеснялась посмотреть, чем он там занимается.

Однако самая большая, непредсказуемая неприятность ожидала меня впереди… Этих двух, по виду праздно гуляющих среди людской толчеи мужчин я приметила уже давно. Они – один лет под 45, а может, даже под пятьдесят, – плотный, коренастый, в коротком, потертом черном пальто, в такой же черной кепке на темных с проседью волосах, с обмотанным вкруг шеи клетчатым шарфом, второй – гораздо моложе, лет тридцати, высокий, в сером, наглухо застегнутом драповом пальто и в надвинутой низко на глаза широкополой шляпе – неторопливо, молча шагали рядом, изредка останавливались, чтобы переброситься несколькими словами с кем-то из изнывающих от муторного ожидания отъезда пассажиров, затем снова шли дальше.

Наконец остановились возле нас.

– Это – все ваши? – с едва заметной усмешкой спросил меня старший, указывая глазами на ребят.

Мальчишки, только что выяснявшие какие-то свои сложные отношения, мгновенно притихли, а Катенька, нахмурив бровки, плотнее прижалась к моим ногам.

– Нет. Их мамы ненадолго ушли.

– Куда же?

Я пожала плечами: «Известно куда. В лагерь для репатриантов. Нужны документы, чтобы уехать домой, в Россию. Меня попросили присмотреть за детьми».

– А вам разве не нужны документы? Или вы не собираетесь возвращаться?

Господи, ну что они пристали ко мне? Я почувствовала себя неуютно.

– Естественно, собираюсь… Там, с ними, моя мама.

Она выправит все необходимые бумаги и для меня.

– Понятно.

Они обменялись какими-то короткими, непонятными мне фразами, затем старший возобновил разговор. Это уже было похоже на допрос.

Как меня зовут и сколько мне лет? Откуда я из России? Как и когда попала в Германию? Где работала – в сельском хозяйстве или на производстве? Сколько классов успела окончить до войны и какой иностранный язык изучала в школе? Услышав, что – немецкий, оба, как мне показалось, многозначительно переглянулись.