Ваше имущество не разграбили, ваше жилище не сожгли… А представьте себе русских солдат, которые, прежде чем завоевать этот ваш город, прошли через всю Россию, – через всю разрушенную и пожженную вашими немецкими солдатами Россию. Они видели в городах развалины вместо домов, а в деревнях – лишь торчащие среди золы и пепла трубы. Они видели трупы повешенных, груды расстрелянных либо умерших от голода. Девушки не встречали их цветами, так как почти всех их гитлеровские завоеватели угнали в рабство, в вашу Германию… Один русский солдат, – говорила я, – сорвал с твоей, Ани, руки часы, но, может быть, его дом вместе со всем имуществом сжег немецкий солдат, а его мать, которая бросилась защищать свое добро, – застрелил, а младшую сестру – изнасиловал… Скажите, разве это можно забыть или простить? Вы обе, – говорила я, – возмущаетесь сейчас тем, что солдаты забрали Герберта… А как они, простите, должны были бы поступить? Герберт – солдат фюрера, он воевал три года в России и сейчас, хотя и дезертировал несколько дней назад из немецкой армии, все равно является военнопленным.

Ты же сама, Ани, сказала, что русские назвали его «гефангенер»… Это война. У нее свои законы. На мой взгляд, за Герберта сейчас вам не надо волноваться, – успокоила я немок, – теперь он в стороне от войны, ему не грозят никакие беды. Герберт пробудет в лагере для военнопленных, сколько ему положено, потом вернется к вам, живой и невредимый. Ведь у нас, у русских, не принято морить голодом военнопленных, как это делают гитлеровцы. Мне приходилось встречаться с нашими русскими пленными, и я знаю, сколько молодых парней погибло от голода в немецких лагерях для военнопленных…

Они обе, и Ани, и фрау Гильда, слушали меня, не перебивая.

– Мы понимаем… Ты права, – сказала наконец швестер Ани. – Гитлеризм принес много горя на вашу землю, и вряд ли русский народ когда-либо забудет и простит нам, немцам, это. Поверь, мы не имеем, не вправе иметь никаких претензий, но нам… нам так страшно! Если бы ты с мамой и ваши друзья согласились пожить здесь, с нами. Хотя бы несколько дней…

Ну вот – опять «двадцать пять». Опять старая песня.

– Ани, пойми – мы сами сейчас находимся в лагере для репатриантов. Со дня на день ждем выдачи документов и отправления на Родину.

Вряд ли сможем.

– Ну почему? У вас, как я понимаю, свободный режим – ведь ты сумела сейчас прийти к нам. Почему же вы не сможете? Хотя бы на несколько ночей. Хотя бы только на одну ночь… Мы всё – всё для вас устроим."

"Словом, разговор в таком духе продолжался еще долго. Я уверяла Ани, что скоро, буквально не сегодня завтра, в городе все нормализуется, и им совершенно нечего опасаться. Уже появилась и начала действовать новая власть. Открылись некоторые магазины. Налаживается работа транспорта.