Даже князь Оболенский, при всём своём достоинстве, не смог сдержать улыбки.

Елецкий стоял с открытым ртом, растерянно глядя вслед сбежавшему защитнику. Его лицо выражало такое потрясение, что я едва не рассмеялся ему в лицо.

«Похоже, слабительное, которое Полина подмешала в бокал нашего почтенного бретёра, оказалось весьма быстродействующим», — подумал я, бросив взгляд на гидромантку. Белозёрова ответила мне невинной улыбкой, в которой лишь я мог прочесть лукавство и гордость за проделанную работу.

Заранее она пообещала мне, что препарат не из тех, что продаётся в аптеках, так что не вызовет подозрений.

Взгляд князя Оболенского скользнул от Леонтия Осокина, скрывшегося в дверях дворца, к растерянному Елецкому, и его губы растянулись в злорадной улыбке.

— Что ж, боярин, — произнёс князь с нескрываемым удовольствием, — ваш защитник, кажется, имеет неотложные дела. По законам дуэльного кодекса вам придётся драться самому.

Лицо Елецкого утратило всякие следы высокомерия. Он побледнел так стремительно, словно из него выкачали всю кровь. Глаза забегали, напоминая загнанное в угол животное.

— Это… это недопустимо! — его голос дрогнул. — Дайте мне несколько минут, я найду другого заместителя.

Елецкий лихорадочно осмотрел собравшуюся публику и бросился к высокому аристократу с серебряной тростью.

— Борис Алексеевич! — он схватил того за локоть. — Помните, как я помог с кредитом в прошлом году? Настало время отдать долг!

Аристократ поморщился, как от зубной боли, и мягко, но решительно высвободил руку.

— Простите, боярин, но у меня подагра обострилась. Врачи запретили любое напряжение.

Елецкий развернулся к другому дворянину:

— Станислав! Твой сын учится в академии благодаря моей рекомендации. Ты просто обязан!

— Василий Григорьевич, — тот покачал головой, — я бы с радостью, но не владею боевой магией. Это было бы самоубийством.

С каждым отказом паника на лице Елецкого становилась всё явственнее. Он метался от одного дворянина к другому, то угрожая, то умоляя, то напоминая о долгах и одолжениях. Но чем больше он настаивал, тем холоднее становились лица окружающих. Никто не желал подставляться под мой удар.

Среди присутствующих я заметил графа Бутурлина с супругой. Лицо графа выражало нескрываемое презрение к Елецкому, которого он позвал в свой дом. В его глазах читалось удовлетворение от унижения напыщенного боярина. Наши взгляды на мгновение встретились, и граф едва заметно кивнул мне — жест одобрения от одного воина к другому.

Василий Григорьевич, не найдя добровольцев среди тех, кто был ему что-то должен, перешёл к откровенному попрошайничеству:

— Кто-нибудь! — взвизгнул он, обращаясь уже ко всем присутствующим.