Саид сам настоял, хотел проверить, что с ребёнком всё нормально. И его не волновало, что постоянно ездить к врачу не нужно.

Он все ещё собирается?

– Может… Ты голодный? Я накрою на стол.

– Нет. Что с тобой, пташка?

– Ничего, - больше на вопрос получается, но я киваю. – Всё нормально. А у тебя… Что-то случилось?

– Пустяки.

– Ой, - пищу, когда Саид тянет на себя. Утягивает в объятия, а после неспешно кофе глотает. Кружка задевает щеку. – Горячо.

– Прости. Кто обидел?

– Что? Нет, никто. Никто меня не обижал, Саид.

– Так что с настроением, пташка?

Царапает щетиной, шумно выдыхает. Я вся как на иголках, жду каких-то упреков или резких фраз. Но их не следует. Стараюсь развернуться к мужчине, понять, что он от меня хочет.

Совсем не этого от Хаджиева жду. Приготовилась защищаться или тихо себя вести, не нарываясь. Но он кажется… Не спокойный, конечно, весь напряженный. Но и не спешит на мне отыгрываться.

– Я ещё не проснулась просто, задремала на пару часов.

– Ясно. Сделаешь ещё одно кофе? Нихрена не соображаю. Надо было ночью спать.

– Так мы ведь спали.

– Это ты спала, пташка, а я работал. Разгребал дела Шамиля.

– А что… Что ему нужно?

– Тебе лучше не знать.

Скупо улыбается, пока я снова готовлю кофе. В турке, как положено. Первой дозы кофеина должно было хватить Саиду, чтобы немного успокоиться и подождать.

– Ты всегда таким будешь, да? Ни законы, ни другие люди не волнуют.

– Ты меня волнуешь. А та девчонка заслужила.

– Тоже не тому понравилась?

– Брата Шама убила.

– О!"

"Я хлопаю ресницами, издаю непонятные звуки. Я как-то не думала, что девушка так может… То есть, прям убила? У меня в лучших подругах Ада ходит, не мне удивляться.

Но Ада казалась единственной, неповторимой. А тут другая на такое решилось. Это прям… Ох.

– Он её пытается достать, а ты помогаешь?

– Именно. Это моя работа, пташка, - поднимается, прижимает к тумбе. – Меня не волнует, что там кто натворил. Ты ведь тоже не беспокоилась о людях, которых в шахматы обыгрывала.

– Ну… Это другое было, совсем. А если бы я кого-то убила, и меня потребовали выдать. Ты бы это сделал? Потом, когда родится беременность. Когда только я…

– Пташка, - Саид жестко сжимает мой подбородок, отодвигает от плиты. – Если ты когда-то захочешь убить кого-то, то ты придешь ко мне. Назовешь имя. И разбираться буду я.

– Только имя? А причина…

– Имя. И я решу вопрос.

Это ужасное обещание. Кровавое и жесткое, подходящее Саиду. Но у меня губы подрагивают. Скулы сводит от улыбки, которую не получается скрыть. И кожу щиплет огнем.

От удовольствия.

Своеобразного признания.

Саид говорит, что ради меня готов с любым разобраться. И даже не надо веской причины, только маленькой жалобы. Не понимаю, что в этом хорошего, но…

Кажется самым лучшим, что мужчина когда-то мне говорил.