Даже задохнулась, глядя снизу на то, как это безумно красиво, — возвышаясь над всеми, над стихией океана, — и будто всем назло, будто силу свою выказывая над всем этим. Как и хозяин этого дома, которого мне уже не забыть никогда.

Вздохнула, усевшись на камень и снова обхватила колени руками. И даже не пыталась остановить полившихся наконец слез.

Так, оказывается, бывает. Живешь всю жизнь спокойно, привычно, — а несколько дней всю твою жизнь просто переворачивают. Всю жизнь и все естество. Все внутренности. И человек, о котором никогда и не подозревала, вдруг становится важнее всего остального.

Всего, чем жила все время. И кажется, что только в нем она, — твоя жизнь.

Я просто прощалась.

Сидела в тишине и все вспоминала. И слезы становились все более горькими.

Каждое его слово, каждый жест, поворот головы, глаз этот прищуренный, когда прикуривает и затягивается сигаретой, вены на руках, улыбку эту его сумасшедшую. И застывшим взглядом смотрела на начавшую бушевать воду, — такой же шторм и у меня внутри, мы с ней сейчас просто идеально созвучны.

Я не заметила того момента, когда ветер, будто озверев, стал рвать волосы.

Или это просто случилось очень быстро?

Вскочила, чтобы побыстрее спрятаться, уйти, но огромная волна вдруг просто сбила меня с ног, нахлынув.

Я барахталась изо всех сил, захлебываясь, орала так, что сорвала горло, надеясь, что меня кто-нибудь услышит, — но разве можно перекричать этот рев взбесившейся вокруг меня со всех сторон стихии? Уже отчаялась, понимая, что меня уносит все дальше, — била руками, пыталась грести, но где-то в глубине души уже отчаялась… И вот тогда меня и подхватили эти руки. Единственные во всем мире, которые способны перебороть даже самую бешенную стихию…

— Что ты творишь? Что ты, мать твою, творишь, — ревет, как бешенный, бросая меня на камень, и сейчас — он самый страшный ураган, страшнее, злее и свирепее всего вокруг.

Такой в два счета растерзать может, — и ничего не спасет, никто.

И ярость в нем клокочет — такая лютая, во всем, — в груди, что вздымается так высоко, в губах перекошенных, во взгляде, в глазах этих сумасшедше-бешенных.

Он — точно не человек. Сам стихия. Сам ураган, шторм и буран под обтянувшей его обманной кожей.

— Прости, — сжимаюсь, а сама глаз от него отвести не могу.

Из-за меня такой? Из-за меня? Потому, что потерять боялся? Я бы ради этого сама бы в воду прыгнула. Но… Опять просто, наверное, пожалел. Одни только проблемы ему от меня. Вот и злится.

Только вот ярость эта вдруг вспышкой на мои губы обрушивается. И я уже ничего не вижу, ничего не замечаю, — внутри все светом ослепительным становится, на части разрывает и все его безумие, в меня вливается, таким же ураганом бурлить, кипеть в каждой капле крови начинает.