И знаю ведь, что ушла, — пусть даже не улетела, пусть где-то она на острове еще, но ведь ушла, — и правильно, и не нужно ей рядом со мной, и мне не нужно, — потому что вспомним. И я вспомню, кто она и что сделала, и она вспомнит. Все. И что тогда? Грязи, дерьма, крови — только еще больше станет.

Только она, сука, не отпускает. И щемит мне сердце и треплет, раздирает.

Пусть уже утихнет. Скрутится и сдохнет уже наконец.

Увижу пустой дом — и успокоюсь.

И снова собой, привычным стану.

Рычит ветер вокруг меня, крыши домов срывает, — а я несусь, как угорелый. Мне бы притормозить, но шторм внутри бешенный скорости требует, иначе просто разорвет.

Как перышко, машину вместе со мной стихия развернуть пытается, но я был бы не я, если бы не несся всем стихиям на хрен наперекор.

Или внутри меня разорвет, — или ни одной стихии со мной не справится. Потому что лучше сдохнуть, чем поддаться.

На скрипящих тормозах останавливаюсь у дома.

Не сегодня. Сегодня стихия отступила, пропустила, сдалась моему напору. Крыши сорвала, а я пронесся сквозь нее. Разрезал.

Глаз мечется в сторону окна, врезается в него, — но, что я ожидал увидеть?

Бешенно колотящееся сердце замирает.

Утихает моя стихия.

Утихает внутри с каждым шагом, гулко отдающимся по пустому дому.

Мне даже смотреть, в комнаты заглядывать не нужно, — пустоту это чувствуешь, — точно так, как чувствовал наполненность, свечение какое-то, когда она была здесь, — пусть даже и не видел.

Гулко.

Гулко снаружи и внутри.

Унялся мой разрыв, такими же шагами пустынными там, в груди все отдается.

Пусто и звенящая тишина.

Да, блядь. Я именно этого и хотел."

"Глупый светлячок, разладивший меня с самим собой, наконец-то съежился, дернул лапками и сдох внутри. Все. Все, как обычно, как я привык, как и должно быть. Нельзя в свое логово чужих допускать. Нельзя к ним привязываться. Нельзя размягчаться на хрен.

Глотаю виски из горла и подымаюсь наверх. Мой дом — на скале, на самой вершине.

И вот теперь хочется глотнуть ветра. Глотнуть его с самой высоты, распахнув руки навстречу. Пусть рвет и треплет, пусть швыряет в меня своей силой, — а я буду стоять у самого края, над водой, и хохотать ему в лицо!

Так и раскачиваюсь, отдаваясь ветру, грохоту этому бешенному вокруг, стихии этой дикой. На самом краешке.

И рвет она меня, — ох, как врет, — только хрен справишься, когда внутри такой же ураган гуляет!

В пустоте моей мечется, от стенок холодных, черных, с грохотом отбивается, — и снова носится внутри, завывая…

И черное все вокруг. Вода с облаками черными смешивается. Злобно о скалы бьется, будто проломить их хочет. Бесконечно бы смотрел, глаз не оторвать!

* * *

— Твою ж мать! — ору, перекрикивая ветер. А он, будто в насмешку, начинает реветь еще сильнее.