Гостиннички построить так, чтоб не скучно было и вискарь себе на бережку спокойно попивать?

— Покоя, Тигр захотел?

— Да так. Подумалось вдруг.

— Ты ж знаешь, — нам покой не светит. Завалят нас, как только от дел отойдем, — так сразу и завалят. Карма у нас такая. Прошлое уже не выпустит. Ни за какое бабло покоя нам уже не выкупить.

— Это — да.

И что в груди у меня так щемит? Покой, что ли, призрачный, запахом поманил? Да ну на хрен, — я ж в нем просто сдохну. Я — как эта сумасшедшая стихия за окном.

Все дни солнце пекло, — и ни ветерка. Жара чертова стояла такая, что кости плавились. А сегодня — серое все, мрачное, и ветер носится, как очумелый, и волны бешенные.

— 7 баллов пока, — Морок смотрит за мной на панорамное окно, выходящее на море. — Судам моим возвращаться приходится. А ты свои, наверное, и не выводил.

— С чего ты взял, — оторваться не могу от моря бушующего. Вот так и в душе у меня сейчас, — мрачно и хлещет что-то больное. Так теперь всегда будет. Прикоснулся к ней дурацкий лучик, посветил, — и вот меня уже разрывает на части. И мраком все наполнено, — так ведь и раньше было, — только теперь мрак этот ощущается живым. Больным. Кожу с меня сдирающим.

— Чутье у тебя, говорят, нечеловеческое.

— А? Да, не выводил.

А сам, как завороженный на волны хлещущие смотрю. Будто сливаюсь с ними. Будто стенки между ними и мной разбивает этим завывающим ветром, — и моя собственная буря сливается с этой, наружной. Только у меня там, — шквал, ураган, серее самых серых туч все затянуло, — и носится, до гула в ушах носится. И колет. Блядь, так в груди колет, что разорвет.

— Морок, мне отъехать надо.

— Куда, Тигр? С ума сошел? Буря, смотри, по нарастающей идет. Ураган начаться может. У меня лучше заночуй.

— Надо мне, — и уже не слышу.

Сажусь в машину и лечу на бешенной скорости.

Ветер деревья, крыши домов кромсает, — и у меня в груди свистит, раздавливает, самого сносит.

Блядь, — куда я еду?

Дом увидеть свой пустой хочу?

Не могла она остаться, точно уехала, — да кто б не уехал на ее месте?

Спешу лучик этот дурацкий в себе до края, до основания задавить и под корень снести на хрен?

Наверное.

Потому что раздирает, убивает надежда, — что, может, все изменить возможно.

А что изменить?

Прошлое, — ее и свое стереть, гены ее из всей сущности вытащить, слова все жесткие назад забрать и то, что с ней сделал, — не из памяти, из жизни нашей стереть?

И руками, пальцами сплетаться, и засыпать вместе, беззаботно, и жизнь вовнутрь впустить, чтоб прорастала, чтоб она, а не злоба эта бешенная в крови забурлила?

Да нет.

Просто трепыхается где-то внутри надежда.

Та самая, которая на рассвете, когда вернулся, глаза жадно заставила на окна поднять. Та самая, которая сердце мне остановила, когда ее на окне увидел.