— Про тебя уже говорить начинают, что ты, блядь, неубиваемый. — Как будто сделку с нечистым заключил, — ухмыляется Морок.

Это — да. Суеверных, как и идиотов — хватает. Даже у нас. Да и самому все это ненормально.

— По хрен мне, Морок, — глотаю спирт из железной кружки и валюсь спиной рядом с ним. — По хрен, понимаешь? Альбиноса, суку мы уже оттеснили, только вопрос времени, когда ты свое отобьешь. Давай. Подошью, — я говорил, блядь, что вышивальшицей скоро стану? Это, блядь, уже необратимо. Одни тренировки, да.

— Мне с тобой еще бизнес делать, не забыл? — стискивает зубы. Хреновая рана. Реально — очень хреновая. Отправить бы его к Альке в ближайшим вертолетом, да ведь не согласится. Его вопрос, говорит, — ему и решать. Меня вон каждый день выпроводить пытается.

— Не забыл, — протягиваю и ему чистого спирта. Не берет нас конечно, ни хрена, но все-таки чутка легчает.

— Вот бы и делал. Бумагами бы занимался, пока я здесь.

— Ага. А потом бы наследникам бы твоим все передал, да? — пожимаю плечами, снова прикладываясь к кружке. — Кстати, — у тебя есть наследники, Морок?

— Нет, — забирает мою кружку, допивая остатки. Бляяяя, теперь придется снова подыматься за глотком. А так не хочется.

— Так на хрена ты в телефон все время заглядываешь, а, Тигр?

Заглядываю.

Блядь, как сумасшедший жду от нее, — хоть чего-то. Смски, звонка, да просто пустого сообщения! Только уже, блядь, неделя прошла, — так бы и не знал, тут все в одну кашу стрельбы и обугленного мяса с кровью слилось, что час, что месяц — и не разберешь. А я, блядь, дни, часы считаю, как идиот помешанный.

И так разворачивает, что весь этот свист пуль, — херня, так, музыка с детского утренника просто. Где ты, мой Лучик? — кажется, иногда даже вслух спрашиваю, пялясь в пустой экран, который снова ничего мне от нее не принес.

Знаю, Змей докладывает, каждые два часа ему звоню, — и срать, где я в это время.

С сукой папашей своим общается.

В универ новый ходит.

Друзей новых завела, — и часами в кафешке с ними просиживает.

Пялюсь на фотки, что Змей для отчета присылает, — на губы ее, которые смеются, на глаза, теперь такие прозрачные, такие светлые, — а хмурой бурей черной серости были, когда со мной последние дни была. Еле ноги волочила даже, кажется, — как тень какая-то неживая, как привидение. А теперь — ничего, ожила девочка. Смеется румянец на щеках.

— Моя… — глажу лицо, водя на картинке пальцем, как сумасшедший.

И ни хера вокруг себя не вижу, не соображаю. Только губы ее сладкие вкусом чувствую. И запах ее, от которого от одних воспомнинаний ведет.