В эти короткие минуты я верила. Верила его пальцам и тихому шепоту гораздо больше, чем ответам на все мои вопросы, которые он мог бы мне дать. Ведь это, — и лишь это — самое важное. Верить тому, кого ты любишь. А иначе… Иначе все не имеет смысла. Иначе нужно разрывать все, пусть даже отрывая с мясом, с куском собственной души. Пусть даже истекая кровью. Если не можешь доверять и доверится, — всецело, — то лучше просто молча уйти.

Но ночь заканчивалась, он уходил с рассветом, — неизменно идеальный, будто сошедший с картинки журнала, — и все страхи снова наваливались на меня.

Тигр.

… Дорогой ценой мне обошлись земли Маниза. Очень дорогой. Но когда у тебя нет даже в голове шансов не дойти, — дойдешь. Голову сложишь, а дойдешь. А у меня их с детства нет, иначе давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

На входе пришлось пожертвовать неделей сна и солидной частью акций очень серьезной компании. Зато на выходе я получил своего Генерального прокурора, засадив прежнего за связь с преступным миром и однозначный сговор с криминальной мелочью, дал ему фас на очень пристальное внимание к одному белобрысому бизнесмену и естественно, обелил имя ни в чем неповинного Маниза.

Даже компенсацию с прежнего прокурора для него срубил.

Дело было охренеть, каким громким.

Все СМИ только об этом и кричали, забыв даже об очередных показах мод и светском блядстве.

А вот со Светой мы практически не виделись.

И теперь я был даже рад, что так, пусть неказисто, а обозначил свои намерения и услышал ее да. Сам не ожидал, что так надолго застряну. А она — точно бы сбежала, решив что не нужна мне."

"— Малыш, — совершенно измотанный добираюсь, наконец, до дома и падаю рядом на диван.

 — Все. Я освободился, — притягиваю ее к себе, несмотря на попытки что-то там пролепетать. Не до разговоров мне, — я за неделю наговорился. Мне ее по-другому нужно.

Накрываю пальцами губы и зарываюсь лицом в волосы.

Что-то еще пытается сказать, выкрутиться, но таки замирает, а после и сама, обняв, прижимается ко мне.

Знаю, о чем поговорить хочет.

Но я не собираюсь превращать собственную жизнь в выслушивание упреков подозрительной и недоверчивой жены и, уж тем более, — в пояснения, где был и чем занимался.

— Светттта, — рывком опрокидываю к себе на колени и подтягиваю к груди.

 — Ты — моя. Ты что думаешь, — я буду держать тебя в доме, звать замуж, а сам по блядям, что ли, бегать?

— Ты не ночуешь дома, — всхлипывает.

— Девочка… — а сам уже скольжу губами по шее, опускаюсь к острым торчащим соскам. — Ты не поверишь, — я вообще почти никогда не ночую дома, — перебрасываю на бедра, лицом ко мне, раздвигаю ноги, забрасывая их к себе за спину. — Нет для меня никого, кроме тебя. И никогда не будет.

— Ты — мое солнце, маленькая. Весь мой свет.