— До того, что себя самого с тобой теряю и рассыпаюсь на куски, — ее крик пронзает каждую капли крови в моих венах, и я таки реально схожу с ума, когда она начинает сжиматься вокруг меня, — жадно, судорожно, скользя по моей груди острыми сосками, до крови прикусывая губы.

Сам перехожу на рев, уже ничего не соображая, не пытаясь сдерживать свой безудержный напор, — вдалбливаюсь все сильнее, все более жадно, — и даже когда она, в последний раз вскрикнув, обмякает в моих руках, а ее глаза закрываются, — не останавливаюсь.

Она внутри уже вся расслабленная, и даже губы не шевелятся, — малышка моя, всегда выключается после оргазма, — а я остановиться уже не могу, вдалбливаюсь, как сумасшедший, — и хочется, как же, мать его, хочется, из нас обоих все наше прошлое сейчас выбить, вместе с памятью, на хер, и вонзаться в нее так жадно, так глубоко, так бешено, — чтобы реально своей сделать, — навсегда, чтобы навеки там прорасти и остаться, слиться и никогда оттуда не выходить…

Сам дрожать начинаю, когда чувствую зарождающуюся внутри нее мелкую дрожь.

Сама еще висит на моих руках, пошевелиться не может, губами что-то пробует, а ни раскрыть, ни сказать ничего не получается, — и внутри все трепещет, начиная дрожать все сильнее и сильнее, — и тихо охает, снова начиная сжимать меня с бешенной силой, — до боли, до искр из глаз у меня, до пелены уже совсем другой, не яростной, блаженной перед глазами.

— Твоя, — выдыхает хрипом опухшими, еще непослушными, не пришедшими в себя губами, — и я снова рычу, ловя ее новый, такой феерический оргазм. Огнем по всей коже, по всему, что под ней, ураганом по мне он проносится. И я не выдерживаю, тоже взрываюсь, лихорадочно повторяя ее имя.

Хоть и хотел бы не останавливаться, быть в ней целую вечность…

С тех пор я таки сошел с ума.

Вытеснил на хрен память, — и сам все забыть решил.

Пусть мы будем двоими сумасшедшими, потерявшими воспоминания. Пусть. Пусть это длится, — столько, сколько нам отмеряно. На хрен память.

Теперь что-то изменилось.

Глаза гореть начали как-то по-другому. И в собственных я видел тот же блеск, что и в ее.

Наши ласки стали сумасшедшими, бескрышными. Нас просто уносило, — и вцепиться мы могли друг в друга где угодно.

Набрасывались, — жадно, раздирая друг на друге одежду.

Везде, — на скалах, на пороге дома, стоило мне только войти, на крыше, когда я решил показать ей вид с самой большой высоты этого острова. Мы оба сошли с ума, забыв обо всем, — и даже меня больше не теребило ни одно из воспоминаний, — я лихорадочно пил данную мне каким-то чудом ошибку жизни, в лице этого невозможного счастья, не в силах напиться. Пил, глотал, всасывал, помня, что сейчас, вот эта секунда — возможно, последняя. И нужно отдаться ей — до своего последнего вздоха, — жадно, на полную, всем собой.